Вика ходила из комнаты в комнату. За две недели ее стало так много, что теперь, когда она собирала свои вещи обратно в чемодан, дом, казалось, сиротел. Еще хуже себя чувствовал Сергей. Особенно теперь.

– Ну что тут сложного? Звонишь епископу, звонишь в полицию, если все так…

Вика была спокойной, и это приводило Сергея в еще большее отчаяние.

– Я не смогу без тебя.

– Послушай. – Вика остановилась. – Ты не единственный, кому я нужна.

– Ладно, уезжай. Как-нибудь справлюсь. Не в первый раз.

– Не думала, что дойдет до этого.

Она закрыла чемодан и вышла. Неужели он больше ее не увидит? Сергей так ясно ощутил это, что чуть не расплакался. Она прощалась с Антоном и Еленой Николаевной у заведенного джипа, а он стоял и смотрел в окно, ждал, когда они разойдутся. Антон по своим делам, его жена по своим, Вика вдавит педаль газа в пол и пробуксует колесами по замерзшей земле, она всегда так трогалась, быстро и стремительно, чтобы не передумать, а он наденет подрясник и отправится в храм. В сиротливом доме теперь невыносимо.

Репетировали благодарственную ектению, а Сергей мрачно прислушивался.

– Полина, ты выбиваешься, – сказала Люся. – Ты талантливая, но нужно уметь подстраиваться под остальных.

– А Поля у нас не привыкла подстраиваться.

Аня сказала это спокойно, но Полина ущипнула ее. Едва заметное движение не ускользнуло от внимания Сергея. Они так похожи, но кто-то из них врет. Сергей медлил. Он боялся скандала. Он боялся, что его обвинят в попустительстве. Ему доверили микроскопический приход, и он не справился. И епископ окажется прав: Сергей тут только благодаря покровительству.

Хор пел, и Сергей чувствовал, как к глазам подступают слезы. От обиды и отчаяния? А может, все дело в пении? Совершенные еще дети поют благодарственную ектению, а две старухи с сильными еще голосами вторят им. Сергей переводил мысленный взгляд с Матвея на Аню, с Ани на Люсю, с Люси на Катусю, с Катуси на Полину. Лилиана, как всегда, опаздывала. Полина… Что сердце говорит о ней? Почему оно немо?

Обычно служба для него пролетала как одно мгновение. Не в этот раз. Что-то заставляло его концентрироваться на каждом движении, на каждом слове. Что-то или кто-то. Лисава. Сергей видел ее впервые, но сразу узнал. И хотя в толстой старухе со впалыми глазами едва можно было разглядеть сходство с Машенькой, которой почему-то не было в храме, но он его заметил. Внимательный взгляд серых глаз. Она наблюдала, как делают те, кто хочет поймать, подловить на лжи и лицемерии. Почему-то Сергей боялся именно того, что его на чем-то подловят, заставят ответить за все несправедливости этого мира. И ответом, что на все воля Господа, ему не отделаться.

Во время службы он несколько раз споткнулся, несколько раз запнулся, почувствовал, как пот стекает по спине под подрясником, задел кадилом кого-то из прихожан, только бы не Лисаву.

Наконец все завершилось, и люди стали расходиться. Никто не задержался. Без матушки приход погрустнел. Только Лисава стояла перед мироточивой Богородицей и всматривалась в нее, как делают арт-дельцы. Кажется, она даже посмотрела в простенок. Недоверчивый взгляд впалых глаз. Она переступила с ноги на ногу, и он заметил ее недуг. Ей стоило больших трудов прийти в храм. И тогда он расслабился. Он полюбил эту старуху. Какой бы ни была причина ее появления, она хотела к Богу. Пусть она еще об этом не знает.

– Мироточить, что ли, перестала? – Она кивнула на Богородицу.

– Холодно.

– А в холод Божье чудо не работает?

Сергей улыбался. Он почему-то уже не мог не любить ее. И она поняла это.

– Проводите меня домой, отче?

Сергей переоделся, заметил, что кусок линолеума у двери в подпол загнулся. Пригладил, подвинул стол, чтобы ножкой придавить угол, и вышел.

Лисава взяла священника под руку и тяжело повисла. Он ощутил тяжесть во всей левой половине тела. Она шла медленно, переваливаясь с ноги на ногу. Каких же усилий ей это стоило. Несколько раз они останавливались, Лисава шумно дышала, выпуская густой пар из ноздрей, потом снова шли. Молча. Сергей и не хотел говорить.

Кухня Лисавы выглядела так же, как у его бабушки по отцовской линии. Она жила в деревне на реке Кундрючья. В ее доме пахло козьим молоком, а огород кончался небольшим мостиком в реку, где она мыла посуду. Деревянный гарнитур, угольная печь, хотя у Лисавы она перестроена под газ, бесконечные полки на стенах, заставленные посудой и жестяными банками с картинами Васнецова. На деревянном полу домотканая дорожка, на деревянных окнах занавески. На божнице иконы Николая Чудотворца, Марии Египетской, Иоанна Предтечи и Блаженной Ксении, лампадка. Сергей перекрестился. Лисава в домашнем халате, застиранном почти до прозрачности, выглядела особенно больной. И Сергей вдруг ощутил близость смерти. Ему стало нехорошо, он ухватился за табурет, на котором сидел, и попытался нащупать ступнями деревянные доски пола.

– Чего это вы, батюшка, побелели? Плохо вам? Водички? Сейчас чайник поставлю.

И она начала двигаться по этой маленькой кухне, нагнетая тяжелый воздух, от каждого ее движения запах смерти становился сильнее. Она наливала в чайник воду, включала его, доставала чашки, ложки и блюдца, ставила на стол вазочку с вареньем, сушки, печенье, черный хлеб, конфеты, вафли, сыр, масло, мед…

– Хватит, – сказал Сергей.

Лисава остановилась. Ее тяжелые веки подпрыгнули, открыв серую радужку. Она стала похожа на Машеньку.

– Сядьте.

Она повиновалась, не переставая смотреть на него удивленно.

– Вам нужно собороваться.

– Я умирать не собираюсь, – сказала она. – По крайней мере, сегодня.

– Соборование не обязательно последнее таинство.

Она выдохнула, и запах смерти стал таким сильным, что Сергей задержал дыхание. Ее взгляд изменился, она испугалась.

– Сейчас надо, – сказал Сергей.

Лисава молча наблюдала, как теперь уже Сергей двигался по кухне, открывал шкафы, доставал оттуда что-то. Он, будто зная эту кухню давно, нашел масло, рис вместо пшеницы, чистую скатерть, свечи, лампаду, красное вино. Хорошее, он обратил внимание. Достал из рюкзака Евангелие и крест, разложил все на столе. Велел Лисаве лечь у себя. Он надеялся, что после она уснет.

Он читал над ней семь раз, под конец она уснула или потеряла сознание, Сергей не мог уже отличить. Остатки елея он собрал в салфетку и бросил в печь. Обессилевший, сел на табурет и уперся затылком в стену. Ему казалось, что воздух в доме становится чище, свежее, и даже подумал, что смерть отступила.

– Ты был прав.

Перед ним стояла Лисава. Или женщина, похожая на Лисаву и Машеньку. В белом платье, с распущенными волосами и босыми ногами. Он тер глаза, чтобы прогнать образ, но тот все стоял и смотрел на него.

– В чем прав? – наконец спросил он.

– В том, что я пришла к Богу сама. Я с Ним сейчас.

– Лисава, – сказал он, и звук собственного голоса разбудил его.

Из печки дымило, смрад чего-то горелого заполнял ноздри и легкие. Он вскочил и открыл дверь на улицу, открыл форточки и вошел к Лисаве. Она лежала без движения, спокойная и мертвая. Холодная покойническим холодом. На тумбочке рядом с иконкой Божьей Матери – карманное зеркальце с цветочным орнаментом. Оно лежало так, будто его специально туда положили. Сергей раскрыл его и поднес к ее лицу. Дыхания не было, Лисава улыбалась. Она лежала поверх одеяла, но он помнил, как укрывал ее спящую. Ее босые ноги были белыми и сухими. Раны, из которых накануне сочилась сукровица, затянулись. Руки покоились вдоль тела, волосы прядями лежали на плечах и груди, будто специально расправленные.

Он опустился на колени и прочел заупокойную. Запах гари выветрился, в доме стало холодно.

Сергей курил на крыльце, когда подъехала машина Дуброва. Машенька вышла и у калитки остановилась. Она смотрела на священника так, как смотрела Лисава каких-то пару часов назад. Боялась шагнуть, но рядом оказался Дубров. Он мягко положил руку ей на плечо, и она вздрогнула и взбежала по ступенькам в дом. Послышался плач. Надрывный. Как бы Сергей хотел облегчить ее боль, но он не мог дать утешение, только Господь.

– Когда? – спросил Дубров.

– Только что.

– Не мучилась?

– Нет.

– Слава Богу.

Дубров перекрестился.

– Угостите? – Он показал на сигарету.

Сергей достал из кармана пачку и протянул Дуброву. Дубров взял одну, прикурил, глубоко втянул, закашлялся. Много лет не курил. Так часто бывает у тех, кто бросил. Мышечная память заставляет глубоко вдыхать, но организм сопротивляется дыму, пытается сказать, что этого больше не надо. Дубров курил жадно, как курят рабочие, у которых несколько минут на перекур.

– Я займусь похоронами, – сказал Дубров.

Сергей кивнул.

Машенька лежала на полу у кровати Лисавы и тихо стонала. Рука Лисавы свисала с кровати, будто тянулась к голове внучки, чтобы утешить, чтобы защитить. Сергей молился, чтобы Бог провел ее через эту скорбь.

Дубров, увидя Машеньку на полу, попытался ее поднять, но она сопротивлялась и еще больше плакала. Самые ужасные слезы те, в которых нет уже слез.

– Оставьте ее, – сказал Сергей.

Он вышел из комнаты в кухню, включил чайник, сел на табурет и стал ждать, чтобы приготовить чай. Дубров сел напротив, туда, где еще недавно сидела Лисава. Он уперся лбом в кулаки и сидел так, пока Сергей не придвинул к нему чашку. Дубров отпил чай, цыкнул, потому что обжег язык, и посмотрел покрасневшими глазами на священника.

– Что теперь будет?

– Дальше будем жить, – ответил Сергей.

– Но как?

– Как и всегда.

– Не будет как всегда, все рушится, утекает сквозь пальцы…

– Не драматизируйте. Вы нужны Маше. Без вас ей будет тяжелее.

Он не хотел говорить, что она вообще не справится, но чувствовал, что так. Она совершенно не готова к одинокой жизни. В том, что ее жизнь будет одинокой, он не сомневался. Этот этап ей придется пройти самостоятельно. Только бы Бог был рядом, только бы она от него не отворачивалась. Бог всепрощающий и всемогущий, да услышит молитвы страждущих и немощных, да дарует им избавление.

Сергей брел к дому, нужна была пара часов сна. Он вспоминал, когда сам впервые столкнулся со смертью. Сережа никогда не винил Бога. Он вообще не думал, что Бог к этому имеет отношение. Разве может один Бог уследить за жизнями и смертями миллиардов людей? Когда отца отпевали, Сережа слушал священника и чувствовал, как сердце его наполняется знанием, что все есть Бог. Он не мог бы объяснить себе, как это, он просто чувствовал эту истину. Но только спустя годы, когда уже учился в семинарии, он осознал смысл того знания. Понял его сполна. Жизнь не кончается смертью. Жизнь – это всего лишь дорога домой, а смерть – праздничная встреча с Богом.

Дома он позвонил Вике, разбудил ее, ему нужно было рассказать про Лисаву. Вика сказала то же, что он думал сам. Машеньке придется пройти через это самой. И добавила то, что сам Сергей не хотел замечать: Машенька не захочет страдать, она выберет простой путь.

Ночной разговор с мужем стал для Вики той точкой, которую она не решалась ставить. Отец был прав. Он всегда прав.

– Ты нарушаешь вселенский баланс, – говорил он. – Ведешь себя как избалованная девчонка. Выньте и подайте ей. Ты его видела? Он же приблажный!

– Ты его не знаешь, – отвечала Вика.

– Дочь, я давно живу и научился разбираться в людях. Он не простой. Не будет с ним просто.

– Я не хочу, чтобы было просто.

Отец назвал ее глупой. Она не разговаривала с ним две недели, пока он не пошел на примирение. И тогда с тоской сказал, что, значит, таков ее жизненный урок.

Только сейчас Вика поняла значение тех слов. Ее урок в том, чтобы смирить гордыню. Она полюбила, искренне и по-настоящему, но захотела, чтобы и он ее полюбил, не верила, что будет для него второй. Какой наивной надо быть, какой недальновидной. Ведь если бы муж выбрал ее, неужели ее любовь не ослабла бы? Неужели она смогла бы любить человека, так легко раздающего и предающего любовь? Нет. Она бы не смогла больше быть с ним. Вика осознала всю глубину и изощренность Божьего замысла и рассмеялась. Величие Его мудрости не способно вместить человеческое сознание.

Она проплакала всю ночь. От красоты своего открытия и от горя потери. А наутро встала, умылась, оделась и отправилась на работу. И так предстоит день за днем смиренно принимать и пропускать через себя боль, чтобы однажды исцелиться. Чтобы однажды искренне сказать спасибо.

Сергей проснулся только после третьего будильника. Предстоял трудный день. На утреннюю службу пришли даже те, кто давно забыл дорогу в церковь. Почтить память Лисавы. Той, благодаря которой отстояли храм. Но удивили Сергея не они, а Оксана Дуброва, которая после службы попросила о разговоре. И, хотя Сергею меньше всего хотелось с ней говорить, все же он согласился и предложил пройтись по саду, чтобы не видеть паству покойного отца Никиты, которая будто ждала, что он станет уговаривать их вернуться. На улице ему стало лучше. Розовые кусты, аккуратно укутанные Антоном, успокаивали. Они шли молча шагов двадцать. Потом Оксана сказала:

– Видеть, что кому-то нужна помощь и не помогать, грешно ведь?

– Если вы можете помочь и не помогаете, да.

– Мне кажется, я ничем не могу помочь.

– Попросите Бога.

Оксана помолчала, потом достала из кармана свернутый конверт и протянула Сергею:

– Это для Маши. Сама я не могу.

И она ушла. А Сергей сунул конверт в куртку и еще прошелся по саду. Ему нужно было несколько минут тишины. Почему нет отца А., когда он так нужен. Он бы точно знал, что делать. Сергей не создан для таких сложностей.

– А для чего ты тогда?

– Чтобы жить и радоваться.

– А ты сможешь радоваться, когда другие страдают?

Одни вопросы. Он никогда не дает ответов. Неужели так сложно сказать, что делать. Когда есть ответы, жить неинтересно.

Лисаву похоронили на Веселовском кладбище. Сергей ориентировался в нем не хуже местных. Проводить покойницу пришли все. Но Сергея интересовал один человек. С ним он хотел поговорить, поэтому не выпускал из вида прихрамывающую фигуру.

– Угостите?

Андрей мрачно посмотрел на священника и протянул пачку. Сергей закурил. И снова кашлянул, забыл, что крепкие.

– У Ани хорошо получается в хоре.

– Угу, – ответил Андрей.

– Ей бы серьезно заняться музыкой.

Андрей снова согласно промычал.

Было пасмурно. Сергей пожалел, что под подрясником у него только футболка.

– Я бы не отказался от горячего чая.

Андрей кивнул и пригласил к себе. Во дворе собака бросилась к Сергею и попыталась запрыгнуть на руки. Андрей не окликнул ее, и Сергею пришлось самому успокаивать собачий восторг.

– Галина на работе, – зачем-то сказал Андрей.

Он приготовил чай и поставил кружку перед священником.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал Сергей.

Андрей молча смотрел на выключенный телевизор. В нем отражался диван, на котором сидел священник, и низкий резной столик перед ним. На стене висели семейные фотографии в слишком вычурных, по мнению Сергея, рамках. Аня везде выглядела недовольной. Подросткам сложно быть довольными.

– С чего вы решили, что я помогу?

– С того, что вам в тягость ваша ноша.

Сергей отпил чай и посмотрел на фотографии. На одной из них Аня с Полиной в обнимку, без улыбки, позировали, как модели из глянца. Как же они похожи!

– Я не смогу помочь, – сказал Андрей и тоже посмотрел на фотографию дочери с племянницей.

– Вы даже не знаете, о какой помощи я прошу, – улыбнулся Сергей.

Андрей сдвинул брови.

– Мне нужно заделать дыры.

Андрей заморгал.

– Дыры?

– Полы в алтаре в дырах, наверное, еще со времен оккупации, и я уже несколько раз падал, чуть не сломал руку.

– Я кого-нибудь пришлю…

– Мне нечем будет заплатить тому человеку.

– Хорошо, я сам сделаю. Когда?

– Давайте завтра, – сказал Сергей. – Пока хор будет репетировать, вы все сделаете.

Сергей встал, отряхнул с подрясника шерстинки. Андрей поднялся следом. Нужно уйти быстро, чтобы Андрей не успел передумать. А завтра он придет, потому что обещал. Такие, как он, выполняют обещания.

Из Веселого он шел пешком. Решил идти вдоль реки. Сергей не рассчитал, что в большей части береговая линия поросла камышом, сквозь который невозможно пробраться, не намочив ноги. Сергей шлепал по воде в своих серых кроссовках, мятные куда-то делись. Он хотел обдумать свои дела, но мокрые ноги мешали думать. Он просто слушал плеск воды под ногами, чувствовал мороз под подрясником и знал, что это ему никак не навредит. Господи, что я делаю? Иду вброд на морозе. Возомнил себя народным мстителем. Никому не удалось, а я решил, что справлюсь?

Брод закончился, как и сомнения Сергея. С Божьей помощью, с Божьей помощью. А нет, так на то Его воля.

Пляж пустовал. В такое время редко кто сидит у воды. Но Сергей уже не чувствовал холода, он решил задержаться. Сел на мокрый песок, там же, где еще недавно сидела его жена, и стал смотреть на течение. Река была тихой, медленно куда-то текла. Сергей достал сигарету и закурил. Он обязательно потом бросит. Звонок телефона испугал его. Звонила мама. Странно. Обычно она ограничивается сообщениями по праздникам.

Он ответил.

– Что-то случилось, мам?

– Нет. Ничего. Просто захотелось услышать твой голос.

Ей довольно давно не хотелось слышать его голос. Почему вдруг теперь? Сергею это не нравилось, но она продолжала говорить. Сначала рассказала про дела в семинарии, про регентство в новом храме и новый курс, который ее пригласили читать для студентов Московской духовной академии. Сергей слушал и ждал, когда она перейдет к тому, зачем звонила. И она перешла. Рассказала про сон, в котором он утонул в детской ванночке, и заплакала. Он успел выкурить две сигареты, пока она не спросила, курит ли он. И добавила, что ему стоит поберечь свои легкие. Она сказала это, чтобы не сказать того, что на самом деле думала о своем сне. Вода – символ перерождения. Что-то должно случиться. Она предложила ему все-таки бросить курить, потому что это грешно и некрасиво, и пообещала приехать на Пасху. Сергей благословил ее и подумал, что, возможно, на Пасху его самого здесь не будет. Но где тогда?

Ночью у него поднялась температура. Он выпил две таблетки парацетамола, аскорбинку и пришел утром в храм. Весь день он был в нетерпении. Немногочисленных прихожан он слушал вполуха и разрешил брать свечи бесплатно, отчего весь храм озарился свечным сиянием. Ему понравился этот эффект, и он подумал, не ввести ли эту практику на постоянной основе. Едва ли продажа свечей приносила серьезный доход.

Он ждал Андрея. Считал минуты, ходил из угла в угол. Пришли сестры. Они всегда приходили чуть раньше, чтобы пересказать Сереже последние новости. Обычно эти новости он и так знал, но в их исполнении всегда находились неожиданные подробности. Так, они сказали, что Машеньки дома нет. Об этом Сергей догадывался. Наверняка Дубров ее забрал куда-то. Но они сказали, что дверь в дом нараспашку, дым из трубы не идет. Ни один хозяин не оставил бы так дом, ведь трубы отопления могут перемерзнуть и лопнуть, поэтому хотя бы на самом маленьком запале стоит оставлять котел. Они, конечно же, зашли, проверили, следов взлома не оказалось.

– Спешила, наверно, – сказала Люся.

– Рассеянная, – подтвердила Катуся.

Пришла грустная и простывшая Полина и следом красный Матвей. Сестры велели сделать им упражнения на растяжку диафрагмы. Они утверждали, что эластичная диафрагма – залог чистого звучания и здоровых легких. Сергей подумал, что ему неплохо бы тоже делать эти упражнения, но пришел Андрей с Аней, и он обо всем забыл.

– Вы бледный, отче, – весело сказала Аня. – Плохо спали?

Андрей шикнул на нее и слегка покраснел. Сергей же предложил еще немного подождать, когда соберется весь состав. Пусть начнется распевка, и тогда им никто не помешает. Андрей поставил свой чемодан с инструментами и сел на него.

Лилиана опаздывала, и сестры были недовольны тем, что так сложно начинать репетиции вовремя. Сергей тоже нервничал. Он боялся, что Андрей в какой-то момент встанет и уйдет. Но Андрей спокойно сидел на своем ящике и рассматривал храм. Казалось, он здесь впервые, что никак не могло быть правдой. В записях числится крещение Ани именно в этом храме. Мог ли отец пропустить такое? Лилианы все не было, поэтому Сергей позвонил ей, она не взяла телефон.

– Начинайте без нее.

Сергей кивнул Андрею и пригласил в алтарь. Андрей озирался, мялся, не знал, как себя вести. Но Сергей сразу указал на кусок завернутого линолеума на полу. Андрей приподнял его и посмотрел на железную дверцу, потом на священника. Сергей кивнул. Андрей потянул за кольцо, она легко поддалась. Не так, как первый раз Сергею. Оттуда пахнуло сырой землей. Сергей привык к этому запаху, ему даже нравился он. Андрей же чуть отступил. Прищурился и попытался разглядеть темноту.

– Лучше взять фонарик, – сказал Сергей и протянул ему свой.

Андрей осторожно взял, присел на корточки и посветил вниз.

– Какой-то ход, что ли?

– Я тоже так думал, – согласился Сергей.

Андрей, несмотря на протез, довольно резво спрыгнул в яму и стал ее осматривать.

– Тут какая-то дверь, – проговорил Андрей.

– Похоже на то, – согласился Сергей.

– И что с ней делать?

– Я полагаю, открывать.

Андрей снова так же легко выбрался из ямы, подвинул свой чемодан, достал оттуда ломик, кирку, лобзик, какие-то еще инструменты, нацепил налобный фонарик и снова спустился. Какое-то время он молча что-то делал, Сергей сидел за своим столом и крутил в пальцах крестик, что нашел когда-то в стене, где сейчас Андрей обнаружил дверь. Его туда воткнули не случайно. Дверь была хорошо замаскирована землей и глиной, едва ли он когда-нибудь ее обнаружил, если бы не крест. Он лишь счистил слой, скрывающий дверь, но дальше без помощи профессионального взломщика он бы не смог.

Андрей показался из ямы и прервал раздумья Сергея:

– Прежде чем я в это ввяжусь, я хотел бы кое-что прояснить.

– Слушаю.

– Я не стану свидетельствовать ни против себя, ни против кого бы то ни было, причастных к тому, что мы найдем. И я сделаю все, чтобы защитить мою семью.

– Идет, – ответил Сергей.

– Подайте кожаный пенал в чемодане, – попросил Андрей.

Сергей подал Андрею набор отмычек.

Несколько минут из ямы не было ни звука. Сергей невольно восхитился тем, как тихо работает Андрей.

– Готово, – наконец произнес Андрей. – Спускайтесь.

Сергей спрыгнул в яму и включил фонарик на телефоне. Андрей сидел на земле перед все еще закрытой дверью. Он чуть посторонился, неуклюже из-за протеза, но пропустил Сергея к двери. К ней была приделана маленькая ручка. Сергей потянул за нее, и дверь без скрипа открылась. Андрей и петли смазал. Внутри, как и предполагал Сергей, не было никакого тайного хода. Это был несгораемый шкаф, а в нем коробка.

– Я лучше пойду, – сказал Андрей и проворно поднялся.

– Нет, стойте.

– Я не хочу ввязываться.

– Вы уже это сделали. Имейте совесть.

Андрей сжал челюсти. Наверняка хотел ударить, но продолжал зло смотреть на священника.

Сергей открыл коробку. Сверху лежала папка, похожая на гроссбух, под ней какие-то договоры, дальше чертежи, схемы. «Все не то, – злился Сергей. – Должно быть что-то еще. Что-то безапелляционное». Он вытряхивал содержимое коробки прямо на земляной пол. Не может быть! Ты же показал мне! Сергей перелистывал папки, руки дрожали, фонарик на телефоне тоже дрожал. Это все не то! Не то! Он вертел бумаги, отбрасывал их в сторону. Брался за новую папку и вытряхивал из нее документы. Ты же показал!

– Отче! – тихо позвал Андрей.

Сергей вздрогнул и оглянулся. В руках у Андрея была стопка ксерокопий. Он молча протянул их священнику. Сергей взял их, но все еще смотрел на Андрея. Это оно! Но я не хочу.

– Вам придется, – вдруг сказал Андрей.

И Сергей послушно опустил взгляд. Руки перестали дрожать. Он аккуратно перебирал листы с копиями поляроидных снимков, не задерживаясь ни на одном. Боялся, что какие-то впечатаются в память. Будто может быть иначе. Тебе с этим жить! Тебе с этим бороться!

На последней фотографии он задержался чуть дольше. Глаза из снимка смотрели прямо на него, они умоляли спасти.

– Вам конец, – проговорил грустно Андрей. – И мне вместе с вами.