На ней сегодня новое платье. Оно сильно ей велико. За время болезни вес ушел. А Ваня по-прежнему покупает ей одежду былого размера. Все никак не может привыкнуть, что его старенькая мама совсем не та, что была раньше. Она ослабла, одряхлела, красивое прежде лицо покрылось глубокими морщинами, взгляд потух, руки дрожат.

Старая женщина осторожно тронула штору на окне своей комнаты. Ваня недавно выстирал ее, выгладил и повесил, чертыхаясь каждую минуту. Он терпеть не мог возиться с замысловатыми крючками гардины. Крючки эти еще его отец покупал при жизни. А его уже тридцать лет нет в живых. Неудачно упал на лестнице в подъезде и сломал себе шею. Так сказала ей полиция, явившись на второй день после похорон. Но она-то знала, что это не так. Она знала истинную причину гибели своего горячо любимого супруга.

— Это ты убил его, Ваня, — сказала она ему в первый же день, как слегла после инсульта. — Я знаю.

— Мама, не мели чепухи, — пряча глаза, возразил Ваня. — Отец оступился, был с тяжелыми сумками, не удержал равновесия и упал неудачно с самой верхней ступеньки.

— А перед этим вы страшно поссорились. И он попросил тебя съехать от нас.

— Не попросил, приказал. И дал мне два дня сроку, — проговорил ее сын, сделавшись в тот момент очень задумчивым. — А где я мог за два дня найти приличное жилье? И я был на тот момент еще студентом. Первокурсником.

— И воровал у нас деньги.

— Мне не хватало. А вы не давали.

— У нас не было лишних.

— Вы просто копили на машину. А я… а я был студентом-первокурсником. Сволочи вы!

— И ты убил отца…

К этому разговору она возвращалась без конца. Потом это стало их ежедневной перекличкой. Она обвиняла слабеющим с каждым днем голосом. Он оборонялся голосом, который все креп.

Много лет прошло с тех пор, но ничего не поменялось. Она обвиняла, он оправдывался. Но в последнее время делал это уже не прежним равнодушным голосом, а выговаривал свои нелепые оправдания как-то зло и даже надменно.

И теперь уже ей приходилось обороняться.

— Ты бы и меня давно убил, Ваня. Если бы я вовремя не составила завещание с очень важной припиской. Которая гласит, что мое тело должно быть тщательным образом исследовано на предмет убийства. И что в таком случае ты лишишься всего-всего. И этой квартиры, и гаража, и дачи, и процентов по вкладу, на которые ты так славно и безбедно живешь все эти годы. Не работая живешь, Ваня.

С их перепалок начиналось каждое утро, когда он мыл ее, переодевал, менял постель, кормил завтраком. Потом они замолкали, Ваня уходил. Иногда в другую комнату, где работал за компьютером — он же был талантливым айтишником. Даже какие-то программы разработал. Хорошие программы. Правда, выгодно продать не сумел. И гневался по этому поводу полгода. Орал за стенкой на кого-то, матерился. А она лежала, слушала и удовлетворенно улыбалась. Ей было хорошо, когда ему было плохо.

Кажется, эта ее ненависть к сыну и придавала ей сил. Ее здоровье крепло, ноги, руки начали шевелиться. Через пару месяцев она даже научилась вставать и ходить по квартире. Это когда Вани дома не было. Когда он бывал дома, она по-прежнему была обездвижена. Для него обездвижена. Так она мстила ему за убийство мужа, за то, что он ненавидел и ее теперь тоже. И с нетерпением ждал ее смерти. И даже не скрывал этого.

А совсем недавно он вдруг начал ей рассказывать ужасные вещи. О бедных стариках, которым он помогает уйти из жизни.

— Вот такую, мать, я придумал им эвтаназию, — мерзко похохатывал он, впихивая ей в рот ложку с отвратительными переваренными макаронами. — А заодно и деньги зарабатываю.

— Тебя поймают, — предсказала она невнятным голосом — рот был забит макаронами.

— Ни за что. Меня никто не видит и не знает, что это я. Я разными способами получаю с родственников деньги. С кого наличными, с кого переводами. Потом отвожу стариков в глухую чащу. И вуаля! Все довольны. Жаль, тебя не могу отвезти в лес. Сразу поймут, что это я.

— Как давно ты этим занимаешься? — спросила мать сына.

— Давно. Просто раньше это были единичные случаи. И я тщательно готовился. Потом решил, что можно поднапрячь силы и увеличить производительность. Таких, как ты, развалин видимо-невидимо, мать. И страдающих рядом с ними родственников много. И я им помогаю. А они мне за это платят.

Его лицо вдруг сделалось серым.

— Все шло отлично, пока вдруг Нина Новикова не заподозрила, что в отряде завелась какая-то «крыса». Травит воду волонтерам. Путает маршруты, переделывает карты на свой лад. Она поделилась со мной подозрениями. И я начал думать, как убрать ее из отряда. Она ведь собиралась вынести эту тему на общий сбор. Дура! И мне пришлось осторожно так намекнуть нашему вдовцу, что его жену можно было спасти. А Нина беспечно профукала время, устроив сразу три привала за два часа.

— Это было правдой?

Ей наконец удалось проглотить отвратительные макароны, и голос ее окреп.

— Нет, конечно. Не было никаких привалов. Они шли и шли, почти падали, но шли. Просто так иногда бывает в поисках. Этим-то я и воспользовался.

— И что вдовец? Клюнул?

— И еще как. — Ее сын возил столовой ложкой по тарелке с макаронным месивом. — Он устроил ей шикарный розыгрыш. А я потом ей водички особенной подсунул. И Нина начала чудить. Прибежала ко мне жаловаться. И я ей мягко посоветовал отдохнуть. Странно, но она послушалась. А потом и вовсе ушла из отряда. И тут мне поперло. За пару месяцев сразу двух старух угомонил. И почти миллион в кармане.

— А если возьмут родственников за зад?

— И что? Они признаются, что ли? В заказе на родню? Не чуди, мать. Тут я застрахован.

— А Нина? Что с ней стало?

— А ее не стало, — весело подхватил Ваня. И даже подмигнул ей. — И я тут совершенно ни при чем. Старая дура на отдыхе решила поиграть в одиночку в поисковика, ну и свалилась в овраг. Ее нашли, конечно, но в очень плачевном состоянии. Операция вроде прошла успешно, но потом она умерла в палате.

— Ужас! — вырвалось у нее.

— Ужас, мать, что ты все никак не подохнешь. Вот это настоящий ужас. Если бы ты ходила, я бы и с тобой провернул операцию под названием «прогулка в лесу». Но ты неходячая. Не поверят, что ты заблудилась.

С диким ржанием Ваня вышел из ее комнаты.

Она почти не удивлялась, что он стал матерым, хладнокровным убийцей. Ваня же убил своего отца в восемнадцать лет. И это сошло ему с рук. Она не заявила о своих подозрениях — сын все же. А он распоясался. И совершенно уверен, что останется безнаказанным…

А пару недель назад случилось в ее жизни несчастье. Ее сын внезапно не вовремя вернулся и застал ее гуляющей по квартире. И страшно обрадовался. Но не тому, что мать выздоравливает. А тому, что ее теперь можно будет отвезти в лес и бросить там.

— Но для начала мы с тобой будем всем соседям демонстрировать твое чудеснейшее исцеление. Поеду покупать тебе новое платье и пальто. Ради такого случая даже денег не жалко…

Целую неделю он выходил с ней во двор на прогулку. Водил перед соседками под руку от угла до угла дома. Гладил по руке, целовал в щеку. Попытки соседок поговорить с ней всячески пресекал.

— Вы многого хотите. Речь пока не восстановилась. Хорошо, что ножки слушаются, раз-два, раз-два… Мои старания и уход сделали свое дело. Какое счастье!

Соседки, конечно же, умилялись. И наверняка ей завидовали — такой сынок рядом. Того не знали, глупые, что дни ее сочтены. А она и рассказать им ничего не могла. Кто же поверит? Скажут, обезумела после инсульта, несет невесть что. И сбежать не могла, Ваня запирал ее теперь в комнате. Телефоном современным она и пользоваться не умела. А городской он давно снял.

— К вечеру будь готова. Надень все самое лучшее и новое, — приказал он сегодня в обед и куда-то засобирался. — Сегодня поедем за город.

И она сразу все поняла. Это конец. Конец ее бесславной жизни. Нельзя было прощать сыну убийство его отца. Наверняка муж теперь сверху смотрит и головой укоризненно качает. Его убийство так и осталось нераскрытым, неотмщенным. И из-за этого погибли беспомощные старики. И кто виноват в их гибели, так никто и не узнает.

У нее не было страха, не было слез, лишь сожаление, что после них с мужем останется на земле такое чудовище. И изменить ничего уже нельзя. Только сожалеть…

А потом вдруг какие-то силы вмешались и переписали запланированную Ваней историю.

Сразу как он вернулся домой — а было это уже после семи вечера, на улице уже сильно стемнело, — к ним в дверь позвонили. И квартира наполнилась чужими голосами — строгими, отрывистыми, безжалостными. Защелкал замок на двери ее комнаты, она распахнулась.

— Вы можете ходить? — спросил ее молодой капитан, глядя с трогательным сочувствием.

— Да. Видите, уже собралась.

— Куда?

— Сын собрался отвезти меня в лес и оставить там. Решил поступить со мной так же, как со многими своими жертвами…

Ее посадили в ее кресло в гостиной и попросили все рассказать.

Она рассказывала долго и подробно. Начиная с убийства своего мужа рассказывала.

— Я не выдумываю. Я повторяю то, что он мне вечерами рассказывал. Хвалился подвигами. — Она нашла в себе силы и плюнула в сына, которого вели к выходу мимо ее кресла в наручниках. — Думаю, он станет сотрудничать. Какой смысл ему скрывать?

Полицейские переглянулись. Поинтересовались, нужна ли ей помощь по дому? Не боится ли она остаться теперь одна?

— Я же в квартире остаюсь. Не в лесу, куда он собирался меня сегодня вывезти. Я справлюсь, будьте уверены. Я давно восстановилась.

Полицейские что-то черкали, давали ей подписывать. Она ставила свою закорючку, даже не читая. Предложила им чаю. Но они отказались, поблагодарив. И уже провожая их к выходу, она сказала:

— Никогда ему не прощу того, что он сотворил. Никогда! А особенно того, что он осквернил святое дело. Эти смелые люди, добровольцы, занимаются таким богоугодным делом, а он!.. — Женщина на мгновение прикрыла глаза ладонью. — А он творил зло за их спинами. Прикрывался их чистыми душами. Исчадие… Будь он проклят!