Федор Иванович смотрел на Воробьева, скорбно поджав губы. До него Володя доехал лишь на следующий день. Поехал прямо с утра, чтобы снова не отвлекли непредвиденные обстоятельства.

— Вчера не смог приехать, Федор Иванович, — покаялся капитан, подставляя стул к больничной кровати. — Срочно вызвали на поиски женщины.

— Ее тоже хотели убить?

— Нет. Она пошла гулять и заблудилась в лесу, — не стал вдаваться в подробности Володя.

Дед, со слов медперсонала, был абсолютно здоров.

— Его когнитивным навыкам мы с вами можем позавидовать. — Доктор устало провел по лицу ладонью. — Тут иной раз не помнишь, а завтракал ли? А он всех медсестер помнит по именам и докторов по отчествам. Кому и зачем надо было его объявлять недееспособным — разбираться вам, уважаемый…

— Итак, Федор Иванович, зачем вы хотели меня видеть? — спросил Володя, усевшись на стул рядом с кроватью.

— Вас или не вас. Мне без разницы, какой представитель от полиции прибудет, — сурово посмотрел на него пациент больницы. — Я хочу написать заявление.

— Какое?

— О противоправных действиях в отношении меня со стороны незнакомого мне лица, выдающего себя за моего племянника, — удивил Воробьева формулировкой Федор Иванович. — А также о покушении на убийство со стороны его дружков.

— Ага, понятно.

Володя оторопело смотрел на деда. Взгляд умный, вид серьезный. Врачи уверяют, что он душевно здоров. Но у Воробьева есть документ, подтверждающий недееспособность мужчины. И документ, подтверждающий оформление опеки его племянником — Нестеровым Сергеем Сергеевичем. И оформлен был этот документ, выданный компетентными органами, годом ранее.

— Только вот не надо этого: ага, понятно, — сразу ощетинился Федор Иванович. — Считаете меня дураком? Если считаете, то убирайтесь отсюда.

— Не горячитесь и не обижайтесь, — попросил Володя.

Он раскрыл кожаную папку. Он всегда ее носил с собой на такие вот встречи. А в папке у него было все: и бланки протоколов допроса, и чистая бумага для заявлений, и авторучки, и карандаши, и перчатки чистые, и бахилы. Сейчас Володя достал бланк протокола допроса. Решил начать с этого.

— Итак, Федор Иванович, давайте по порядку. С чего все началось?

— Со смерти моей жены, — выпалил заранее заготовленный ответ старик. — Как ее не стало, так и началось. То один родственничек заявится, будто он какой-то двоюродный племянник моей покойной Клавы. То второй. Я всех гнал, конечно, поганой метлой. И родства не признавал.

— А лично у вас родственники были? Есть?

— Нету меня никого. — Старик повесил голову, касаясь острым подбородком костлявой груди. — Детей с Клавой у нас не было. Ни сестер, ни братьев у меня, детдомовский я. У Клавы кто-то был, но она меня с ними никогда не знакомила. Говорила, что люди нехорошие.

— Вот, может, эти нехорошие люди к вам и начали наведываться? — предположил Володя.

— Да? А чего же их ни на одной фотографии не было? — оживился Федор Иванович.

— На каких фотографиях?

Володя строчил в бланке протокола, сомневаясь, что вообще пустит его в дело.

— На семейных Клавиных фотографиях. Там родни до третьего колена было, на фотах этих. Она мне все пальцами тыкала и про каждого рассказывала разные истории. В основном нехорошие. А этих вот племянников, что объявились после ее кончины, не было ни на одной фоте. — Федор Иванович почесал заросшую щетиной щеку. — И не смогли они мне толком ответить, чьи они дети. Каких Клавиных сестер и братьев. Так-то вот…

Володя дошел до точки, оторвал авторучку от бланка, поднял взгляд на старика.

— А тот племянник, что за вами ухаживает сейчас, — Нестеров Сергей Сергеевич — тоже самозванец?

— Да. Только самый хитрый и изобретательный, — прищурился Федор Иванович и погрозил кому-то в сторону окна пальцем. — Эта сволочь влезла в мою жизнь, когда я заболел.

— Когда это случилось?

— Полтора года назад. С пневмонией я слег. В больнице провалялся месяц. Меня выписывать, а я идти не могу. Сил нет. Вот тогда-то откуда ни возьмись и объявился Сереженька-иуда. Забегал, захлопотал. Лекарства в больницу редкие привозит. Фруктами меня потчует. Всех медсестер и врачей подкупил, сволочь! Те растаяли от его подношений и выписали меня под его расписку, что я буду под его присмотром.

— Вы были против?

— Я?..

Федор Иванович надолго погрузился в раздумья. Володя даже на время посмотрел. У него еще дел много, а он тут завис.

— Я был растерян. Во-первых, домой хотелось. С ним или без него, все равно. Во-вторых, он вроде нормально себя вел. Вежливо, заботливо. Думаю, может, и правда Клавин племянник? Решил, что дома посмотрю все фотографии, найду его среди родни, тогда уж…

— Нашли?

— Нет, — сделался мрачным старик. — Ни Сережи среди многочисленной родни не нашел, ни фотографий. Исчезли все до единой. Даже те, где мы с Клавой были вместе. Когда расписывались. Когда в санатории были. Ни одного снимка в доме. Ни с родственниками, ни с нашими друзьями.

— У вас были друзья?

— Они и сейчас есть. Немного, но кое-кто жив. Я тут список составил для вас или для кого еще из полиции. Кто будет заниматься моим делом.

Федор Иванович порылся в кармане больничной пижамы в большую серую клетку, достал вчетверо сложенный лист бумаги.

— Сестрица Оленька дала бумагу и ручку. Я вот тут все записал…

Список был невелик. Состоял из трех фамилий и адресов напротив этих фамилий.

— Они все живы? — уточнил Володя.

— Год назад были живы. До тех пор, пока меня не объявили недееспособным, я с ними созванивался. Потом всё! У меня отобрали телефон. Стационарный отключили. Посадили под домашний арест. И принялись пичкать какими-то лекарствами. Видимо, ждали, что я подохну быстро. А я все никак не помираю и не помираю. — Ясные глаза Федора Ивановича наполнились слезами. — Поначалу мне удавалось его обманывать и не глотать таблетки. Спрячу во рту, потом выплевываю. Сережа это дело быстро выявил. И перешел на уколы. Ну а после них я овощ овощем. Мысли туманные, ноги-руки ватные.

Володя писал и не знал, верить или нет. Травить старика целый год? Ни у одного черного риелтора не хватит терпения, чтобы этим заниматься. Давно бы уже от него избавились. Надо бы поподробнее узнать, кто такой Нестеров Сергей Сергеевич. Где живет, кем работает, у кого снимает жилье в соседнем от Федора Ивановича подъезде? А также навестить докторов, выдавших заключение о старике. И задать им несколько вопросов.

— Почему они начали вам давать лекарства, как думаете?

— Потому что я отказался переезжать куда им хотелось. — Федор Иванович снова пошкрябал небритую щеку. — Как побриться хочется. Надо попросить персонал.

— Куда переезжать?

— В какую-то деревню собирался меня отправить. Нестеров расписывал мне, что там санаторно-курортный рай. И мне там после пневмонии с моими ослабленными легкими будет хорошо. И я-то, старый дурак, чуть не согласился, — ткнул себя сухоньким кулачком в грудь Федор Иванович. — Спасибо, мои соседки тревогу забили. Очень бдительные тетки!

— Имена, фамилии, квартиры, в каких живут? — тут же заинтересовался Володя.

Федор Иванович продиктовал. Володя записал.

— Они туда съездили и никакого санатория не нашли. Три избы покосившиеся с печным отоплением. В двух алкаши какие-то проживали. Третья пустая стояла. Мне, стало быть, предназначалась. Они мне все рассказали, и я отказался от переезда. И начал потихоньку племянника из дома теснить. И тогда он, паскуда редкая, начал меня каким-то дерьмом пичкать. И по врачам таскать. Я сижу в кресле-каталке, слюни текут, глаза слезятся, голова трясется, ни на один вопрос ответить не могу, которые врачи задавали. Меня и признали недееспособным. А он опеку оформил. Только не племянник он никакой. Самозванец.

— Федор Иванович… — Володя отложил папку, на которой писал протокол, в сторону. — Вы умный человек. Понимать должны, что год — это довольно большой срок для преступников. Они бы давно от вас избавились, если бы хотели…

— Конечно, давно бы избавились, — не стал старик спорить. — Если бы не соседки мои. Ох, они его каждый раз, как встретят, чехвостят! И полицией грозят. Он и не спешил — Серега-то. А тут, на днях, слышу разговор его с кем-то по телефону. Жаловался он кому-то, что устал и пора заканчивать со мной. Мол, все и так затянулось на год.

— Он как-то называл своего собеседника? По имени называл? — насторожился Володя.

— Святой, — ответил старик.

— Святой? — изумился Воробьев. — Вы не ослышались?

— Нет. И в тот момент мне еще не вкололи никакой дряни, чтобы я перепутал что-то. Он четко сказал ему: «Святой, я устал, пора кончать с дедом. Год прошел, все тихо. Никто не объявился из родни. Хату пора оформить». — Федор Иванович не сдержался и заплакал. — И тогда я понял, что надо бежать. Если не сбегу, они меня прикончат. Лекарствами или как еще. Но они мне кололи и кололи дрянь эту, и сил у меня не было. А потом вдруг пару дней ничего не кололи. Таблетки начали давать.

— А кто? Кто ставил вам уколы? И таблетки давал кто?

— Девчонка какая-то. Серега с ней ласковый был.

— Называл как-то? По имени?

— Не. Лапуся, и все. Так вот, в тот день, когда я ушел из дома… — Федор Иванович резко выпрямил спину, глянул с тревогой. — Вы не подумайте, что я полоумный и побежал в одних трусах. Они вытолкали меня из дома. Сначала дали что-то под язык. Какую-то синюю таблетку. Я с нее сделался как пьяный. Лапуся эта меня к двери подвела. Открыла ее и говорит: «Идите, Федор Иванович, на прогулку». Спрашиваю, а куда идти-то? А она: «Куда угодно. Хоть в лес». И все, дальше все в тумане. Ничего не помню.

— Вас нашли в парке на скамейке, полностью дезориентированным. Вы даже не могли вспомнить свое имя. Замерзли очень.

Володя подписал протокол сам. И попросил подписать Федора Ивановича. Тот сделал это не сразу. Попросил Володю зачитать. Он послушно зачитал написанное, закончив словами, что со слов записано верно.

— Все верно, — подтвердил старик, подписывая документ. — Что же мне делать-то теперь, капитан? Скоро выпишут. Идти куда?

— Домой, — подумав, порекомендовал Воробьев.

— А там эти!

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Володя и, попрощавшись, ушел.

Он сто слов подобрал для доклада руководству. Все не годились, чтобы звучать убедительно. Его с его заботой и тревогами о судьбе Федора Ивановича могут высмеять и послать куда-нибудь на более серьезное задание. А хотелось бы довести все до логического завершения.

— Как, как? — привычно наклонил голову начальник Володи, выслушав его доклад и прочитав протокол. — Дед признан невменяемым по бумагам. А лечащие врачи уверяют, что здоров?

— Так точно, товарищ подполковник.

Володя стоял перед ним навытяжку, боясь шевельнуться. Когда начальник так вот наклонял голову, добра не жди. Орать начнет, а то и материться.

— И из дома его буквально вытолкали в одних трусах? А на улице не лето, не жара. — Подполковник задумчиво вертел в руках авторучку. — А что за квартира у деда? Есть смысл для таких заморочек?

— Квартира почти двести квадратных метров, досталась его жене от деда в наследство. Тот в свое время был наркомом. В квартире две лоджии размером с комнаты. По риелторской оценке, я наводил справки, такая квартира даже без ремонта может стоить очень много, до сотни миллионов рублей, товарищ подполковник.

— Ага… — вроде даже обрадовался начальник и снова умолк.

Воробьев продолжал стоять перед ним навытяжку.

— Да сядь ты уже, — махнул он в его сторону рукой и снова задумался.

Воробьев неслышно отодвинул стул от стола для совещаний. Сел на краешек. И минут пять слушал, как шуршат страницы: подполковник листал свой ежедневник.

— Ага, вот! Нашел! — воскликнул тот довольно. — В общем, так, капитан… Твоя история, как обнаруживается, не единичная. В городе уже зафиксирован похожий случай. Поначалу отмахивались от жалоб старой женщины, считали ее не в разуме. А когда женщина умерла и квартира ее оказалась проданной, забеспокоились.

— Родственники?

— Да. Будто объявились какие-то дальние родственники, возжелавшие прибрать имущество старушки к рукам. Мол, наследники, пусть и не первой очереди. Но других-то не было. И начали ходить по инстанциям. А квартира продана. И получить ее в наследство они не могут. Как думаешь, почему? — Подполковник хитро прищурился в сторону Воробьева.

— Потому что не было завещания?

— Завещания, конечно, не было, капитан, — недовольно поморщился начальник его несообразительности. — Но они и без него могли бы претендовать на квартиру. А квартира-то оказалась проданной еще при жизни старушки. И жила она в ней, потому что якобы позволял собственник. Наши попытались его как-то зацепить, бесполезно. Там все чисто. Бабуля в присутствии нотариуса лично подписала договор купли-продажи. И прожила потом в квартире еще какое-то время. Пока не померла естественной, заметь, смертью. Очень аккуратно работают ребята. Терпеливо. Сколько, говоришь, твой старик значится недееспособным?

— Год.

— Во-от! Целый год с ним возятся. Опеку оформили. Ухаживают. И претензий будто никаких. И доказать злой умысел будет ой как непросто. А ты, капитан, — подполковник погрозил ему пальцем, — все же возьми и попробуй.