Наконец наступило 13 августа 1940 года — день моего освобождения. В новеньком, с иголочки, костюме, присланном мне женой, я сидел в камере для выходящих из тюрьмы в ожидании последних формальностей. Радостно возбужденный, я беспрестанно вскакивал и взволнованно шагал по камере. Картины будущего непрестанно возникали в моем воображении. Я не слышал, как открылась дверь: появившийся тюремщик приказал мне следовать за ним. Предстоял «прощальный визит» начальнику тюрьмы.　

Господин Рейнике принял меня в рабочем кабинете. Несколько минут он молча перелистывал бумаги, что породило во мне некоторое беспокойство. Затем с оттенком соболезнования сообщил, что я не могу быть выпущен на свободу, поскольку гестапо приказало препроводить меня в полицей-президиум Лейпцига. После небольшой паузы он добавил, что, как он полагает, там меня освободят. Было ясно: Рейнике отлично знал о том, что мне предстоит.　

После столь ошеломляющего сообщения меня отвели обратно в камеру. Вскоре появился полицейский и, несмотря на решительные протесты, надел на меня наручники. Меня отвели на тюремный двор, где стоял полицейский автомобиль. Как только я сел, машина тронулась в путь. Медленно закрылись тяжелые тюремные ворота. Меня привезли на железнодорожный вокзал Цвиккау, откуда в вагоне для заключенных доставили в Лейпциг.　

Поезд прибыл ночью. «Зеленая Минна» отвезла меня в полицей-президиум, где я был препровожден в камеру одиночного заключения.　

На следующий день меня привели к начальнику гестапо. Он предложил расписаться под приказом следующего содержания: «Фриц Зимон после отбытия наказания подлежит аресту и направлению в концентрационный лагерь, поскольку можно предполагать, что он снова займется деятельностью в целях и интересах запрещенной КПГ».　

Разумеется, я отказался поставить подпись на этом документе, сославшись на то, что это означало бы признание за собой новой вины. Начальник гестапо равнодушно пожал плечами и сказал:　

— Ну хорошо, если вы не распишетесь, то вас не выпустят из тюрьмы. Впрочем, мы можем вам кое в чем помочь, тогда вы будете более покладистым!　

Я слишком хорошо понимал смысл этих слов. Мгновенно вспомнилось все, что произошло несколько лет назад. Должен ли я снова подвергать себя пыткам и мучениям… Имело ли смысл отказываться от подписи?　

Начальник гестапо не спеша поднялся и угрожающе произнес:　

— Свидания ты так или иначе не получишь! Вообще будет лучше, если ты сразу повесишься, тогда избавишь себя от многого, да и нам будет легче. Живым тебе все равно не выйти из концлагеря!　

Этот негодяй злорадно наблюдал за действием своих слов.

«Неужели все было напрасно», — стучало в моей голове. Оттянуть конец! Оттянуть! Я подписал. После чего начальник гестапо заверил меня, что разрешит увидеться с женой до отправления в концентрационный лагерь. На этом разговор закончился, и я был отведен в камеру.　

Несмотря на мрачное настроение, вызванное мыслями о концлагере, во мне теплилась надежда. Завтра —15 августа, мне исполнялось 37 лет, и я рассчитывал наконец снова увидеть Лизу, поговорить с ней, вдохнуть в нее мужество, помочь ей выдержать новые испытания. Поймет ли она меня до конца, передастся ли ей моя вера в лучшее будущее?　

Я, конечно, не думал, что годы насильственной разлуки надломили жену, но она могла утратить веру в мое спасение. Действительно, что ждало меня? Оживало воспоминание о Кольдице. Оно дополнялось тревожными сведениями, которыми я располагал о концлагерях. Я вспоминал слова одного из товарищей:　

— Будь доволен, что находишься в тюрьме. В концлагере ты каждый день должен бороться за свою жизнь.　

И затем этот совет насчет самоубийства, данный мне несколько часов назад. Я не мог заснуть и с ужасом думал о том, что мне предстоит завтра, когда я увижу Лизу.　

Еще ничто не предвещало наступления нового дня, когда дверь камеры с грохотом распахнулась и раздалась грубая команда:　

— Подготовиться! Выходить немедленно!　

Выйдя в коридор, я не сразу определил, что происходило: яркий свет ослепил меня. Мне скрутили руки, и что-то звякнуло; холодная сталь замкнулась на суставах. Что это могло значить? Почему со мной вдруг стали так обращаться? И сразу кольнула мысль: убьют. Но этого не случилось. Меня вывели во двор и втолкнули в полицейскую машину. Было половина четвертого утра, когда мы выехали.　

Гнев и горечь охватили меня. Я был бессовестно обманут, мне не разрешили повидаться с Лизой. Видимо, негодяи опасались, как бы издевательства, которым они подвергали честных рабочих, не стали достоянием общественности.　

Машина остановилась у главного вокзала. Эскортируемый двумя полицейскими, я прошел через большой вокзальный зал и поднялся на платформу. Как только мы вышли на перрон, нам повстречался один из моих старых боевых соратников — Курт Ленц. Он тотчас же узнал меня и вздрогнул. Полицейские ничего не заметили. Курт еще раз повернулся и обогнал нас, чтобы иметь возможность снова меня встретить. Он проделал все это очень ловко. Я заметил, как его пальцы сжались в кулак, а глаза молча послали прощальный привет. Это был последний привет, унесенный мной из родного города.　

Меня привезли в Берлин и заключили в полицейскую тюрьму на Александерплац. На следующий день я познакомился с центральным управлением гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. От меня хотели получить сведения о нелегальной деятельности одного гамбургского функционера, который в 1935–1936 годах работал в Лейпциге. Я, конечно, сказал, что ничего не могу о нем вспомнить. За эту «потерю памяти» меня «наградили» багровым синяком под распухшим глазом. Следующей ночью допрос продолжали другие гестаповцы. Меня не били, обещали свободу, если я во всем признаюсь. У тебя, сказали они, будет достаточно времени для размышлений, пока не попадешь в печь концентрационного лагеря Ораниенбург (Заксенхаузен).　

После того как они убедились, что напрасно теряют время, меня отправили обратно на Александерплац. Там я провел еще пять дней, а затем вместе с другими товарищами по несчастью под сильным полицейским конвоем был переправлен в концентрационный лагерь Заксенхаузен.　

Когда ворота огромного барачного города закрылись за мной, я вспомнил слова одного берлинского товарища, который уже провел в Заксенхаузене больше года и был, как и я, доставлен на Александерплац для допроса.　

— Оставьте всякую надежду, товарищи! Лучше отсидеть еще пять лет в тюрьме, чем снова вернуться в этот кромешный ад!