Нас заставили построиться у лагерного барака лицом к стене. Мы не простояли и минуты, как раздалась команда:　

— Согнуть колени! Руки на затылок!　

Мы узнали позднее, что это было так называемое «саксонское приветствие». После того как заключенные просидели на корточках добрую четверть часа, тот же голос прокричал:　

— Встать, молодчики! Вперед марш!　

Длинный как жердь унтершарфюрер СС с крючковатым носом и кожаной плетью в руке повел нас к приемному бараку, находившемуся в другом конце лагеря. Тем временем начался дождь. Мы едва успели пробежать несколько шагов (это было нелегко, поскольку от долгого сидения на корточках ноги одеревенели), как верзила с плетью вновь заорал:　

— Лечь на землю!　

Последний из нас еще только падал, как снова раздалась команда:　

— Встать, марш, марш!　

Это было начало первого адского танца. Мы вставали и падали; прыгали, как лягушки, перекатывались по мокрой земле.　

— Встать, марш, марш!　

Не было возможности передохнуть. И все это сопровождалось пинками и ударами плетью. Покрытые с ног до головы грязью, изнуренные, едва переводя дыхание, мы наконец добрались до приемного барака. Некоторые были так обработаны плетью, что едва держались на ногах.　

Нас снова построили лицом к стене барака и заставили сделать «саксонское приветствие». Эсэсовский громила назвал все это «спортом». Он подошел к крайнему в шеренге заключенному и спросил:　

— Ты за что здесь?　

Последовал ответ:　

— Я этого не знаю.　

Послышался удар и глухой звук падающего тела; затем наступила зловещая тишина.　

Тот же вопрос был задан второму в нашем ряду. Он ответил:

— Еврей, жил в Берлине, шестьдесят восемь лет, не знаю.　

Пощечина свалила старика на землю. Эсэсовец выхватил пистолет и прорычал:　

— Ты, старое вонючее животное, достаточно прожил на свете — читай свою молитву!　

Раздался выстрел. Затем мы услышали звук, как будто молотком стукнули по горшку, и хрипение. Эсэсовец ударил старика пистолетом по голове и раскроил ему череп.　

Теперь был мой черед. Наученный горьким опытом моих предшественников, я встал навытяжку и ответил, как мог, по-военному четко:　

— Обвинен в государственной измене, отбыл пять лет тюремного заключения, коммунист!　

— Вот это правильно сказано, поняли вы это, навозные чучела? Так следует отвечать!　

Затем он повернулся ко мне и сказал:　

— Смотри, мы тебя здесь живо укротим, красная свинья!　

Ударом в подбородок он свалил меня на землю.　

— Встать, проходи!　

От удара ногой я влетел в барак.　

Здесь дело пошло быстро: данные о личности — раздеться догола — остричь волосы. Прежде чем я успел осознать, что происходит, на меня напялили полосатую куртку.　

Надсмотрщик с нарукавной повязкой «посыльный» повел группу заключенных в проходной барак, где наконец нас оставили в покое.　

В бараке размещалось сто шестьдесят заключенных, он был отделен от остального лагеря колючей проволокой. Когда мы немного пришли в себя, староста блока посвятил нас в лагерный распорядок. Затем мы получили первую в концлагере пищу: пол-литра кипятку, в котором плавало несколько зернышек крупы, и триста граммов заплесневелого хлеба.　

В проходном бараке жизнь была сравнительно спокойной; нас только гоняли ежедневно в течение часа по двору и днем больше не тревожили. Но едва лишь заключенные ложились вечером на нары, как дверь барака распахивалась и кто-нибудь из эсэсовцев орал:

— Всем встать! Построиться перед бараком, марш, марш!　

При этом каждый раз возникала настоящая паника, через две минуты сто шестьдесят человек в рубахах и кальсонах стояли как истуканы перед бараком. Не проходило и трех секунд, как вновь раздавалась команда, создававшая бестолковую суматоху:　

— Всем по местам, марш, марш!　

И так повторялось до тех пор, пока пьяным эсэсовским болванам это не надоедало.　

Из наших окон хорошо просматривался барак, где жили евреи. Он был расположен напротив и также огорожен колючей проволокой. Мы видели, как люди, больше напоминающие скелеты, с раннего утра до позднего вечера стояли перед зданием. Они могли входить в барак лишь на несколько минут для еды, а также для сна, если их не заставляли, что бывало довольно часто, стоять снаружи в течение всей ночи.　

Чтобы сделать существование евреев еще более тяжелым, эсэсовцы назначили старостой блока отпетого уголовного преступника. Этот скот не только отнимал у заключенных значительную часть их и без того скудного пайка, но избивал и топтал ногами слабых и больных, от чего они нередко тут же умирали. Трупы затем сжигались в крематории.　

Тревога овладевала всем лагерем, когда становилось известно, что в ворота входили самые жестокие из эсэсовских бестий — «железный Густав», «пистолетный Шуберт», Кампе или Марквард. Эти изверги обычно заставляли заключенных выстраиваться перед бараком, а затем проходили вдоль фронта, выбирая жертвы. Несчастных избивали с какой-то тупой, исступленной яростью. Самым изощренным садистом слыл «железный Густав»; его настоящая фамилия была Зорге. Он всегда надевал кожаные перчатки, чтобы не запачкать руки кровью заключенных. Его излюбленный прием заключался в том, чтобы свалить одним ударом кулака сразу нескольких заключенных. Если это удавалось, то физиономия Зорге светилась сатанинской радостью. Зорге только тем и занимался, что придумывал все новые и новые пытки. Товарищ Хельригель, работавший некоторое время в команде, которую возглавлял Зорге, как-то рассказал мне об одной особенно дьявольской выдумке этого зверя.　

Однажды «железному Густаву» попался на глаза политический заключенный, едва державшийся на ногах от слабости. По указанию Зорге был насыпан земляной холмик, на который посадили больного. Тогда эсэсовец собрал самых отпетых уголовных преступников и приказал им бросать в несчастного камнями и комьями земли до тех пор, пока тот, истекая кровью, не свалился замертво. «Железный Густав», смеясь, назвал эту казнь «памятником рабочему».