Наш процесс начался 10 декабря 1936 года.　

Рано утром судебный чиновник вошел в камеру и сообщил, что заседание суда начнется в 10 часов и ему поручено взять у меня обвинительное заключение. Я ответил, что оно мне необходимо для защиты, нельзя же меня оставлять совершенно бесправным перед таким квалифицированным составом суда. Однако он пожал плечами и заметил: «Все равно вам влепят ничуть не меньше». Пришлось отдать написанное на 28 страницах обвинительное заключение, которое я хотел как документ оставить у себя.　

Затем вошли два штурмовика и надели наручники. Вооруженные карабинами полицейские повели меня с товарищами в здание суда мимо друзей и родных. Мы приветствовали их, поднимая скованные руки.　

В зале суда, как только мы заняли места на скамье подсудимых, с нас сняли наручники. Вскоре появились судьи. Это была первая коллегия по уголовным делам дрезденского суда под председательством Бауэра, еще до нашего процесса приговорившего многих честных борцов Сопротивления к сотням лет тюремного заключения, а некоторых и к смертной казни.　

Этот процесс, как и все политические процессы нацистского периода, представлял собой комедию. Нашим официальным защитником был штурмовик; уже этим было все сказано. Заседание открылось фашистским приветствием, затем — при закрытых дверях — началось слушание дела.

Первое мое столкновение с судом произошло, когда эксперт заявил, что конфискованный при моем аресте коротковолновый приемник мог быть использован и как передатчик. Он даже утверждал, что на аппарате остались не вызывающие сомнения следы его использования. Это было уж слишком, и я заявил протест, подчеркнув, что представленный суду аппарат вижу впервые, и потребовал, чтобы были исследованы отпечатки пальцев. Согласие было дано, и на следующий день выяснилось, что отпечатки пальцев на аппарате не мои: работа в резиновых перчатках все же имеет свои преимущества.　

Кульминационным пунктом процесса был третий день слушания дела. Суд вызвал из Вальдхейма в качестве обличающего нас свидетеля товарища, приговоренного к десяти годам тюремного заключения. Этот мужественный борец, возможно под влиянием героических примеров товарищей Эрнста Тельмана и Георгия Димитрова, отказался в нашем присутствии от всех данных им по нашему процессу показаний. Он добавил при этом, что в свое время дал их потому, что подвергся бесчеловечным истязаниям гестаповцев.　

Было видно, что председателю суда стоило огромных усилий подавить в себе бешенство, вызванное бесстрашным поведением нашего товарища. Зато прокурор окончательно сбросил с себя маску добропорядочности, побагровел и заорал:　

— Вы за это поплатитесь дополнительными годами тюрьмы, неисправимый красный негодяй!　

Хотя основной обличающий нас материал был опровергнут, тем не менее хорошо оплачиваемые гитлеровские приспешники монотонно зачитали статьи обвинения.　

Густав Рейнгарт, после того как прокурор отбарабанил текст своей речи, бросил ему в лицо:　

— Вы проныра, вам не удастся одурачить старого коммуниста. Ведь приговор был уже готов до того, как театр начал свое представление. Вы палачи, и мы не ждем от вас пощады! Но подождите, придет день, когда вам придется за все расплатиться!　

Рейнгарт проявил себя как замечательный подпольный работник. Он умер после шестилетнего тюремного заключения, которое отбывал в Вальдхейме.　

Суд удалился на совещание. Наши официальные защитники также вышли, покачивая головами. Был объявлен перерыв. Под строгой охраной нас вывели в коридор и позволили курить. Мы могли приветствовать родных. Полицейские стали теперь более общительными. Они даже дали нам прикурить. Один из них при этом сказал:　

— Вам здорово всыпят перцу!　

— Мы же в их власти и бессильны что-либо сделать, — ответил я. — Ведь вы видели, как ведется процесс, — где же тут право и свобода!　

Полицейский тупо уставился на меня.　

Я получил пять лет тюрьмы, из них два года восемь месяцев одиночного заключения, за подготовку к государственной измене. Прокурор в своей обвинительной речи требовал для меня семь с половиной лет тюрьмы. Год предварительного заключения засчитывался в срок наказания.　

После объявления приговора мы, обвиняемые, получили последнее слово. От имени моих товарищей я заявил:　

— Суд не смог доказать инкриминируемые нам так называемые преступления против народа и государства. Обвинение построено на фальшивых, добытых вымогательством материалах — оно потерпело провал. Мы никогда не совершали преступлений против нашего народа и никогда их не совершим, поскольку принадлежим к лучшей части народа, к классово сознательному пролетариату. Если мы здесь защищались против фальшивых обвинений, то делали это не в своих личных интересах, а в интересах нашей партии. Наша партия не уничтожена и никогда не будет уничтожена. Она живет в Эрнсте Тельмане, в миллионах человеческих сердец, и придет день, когда она победит. То, что нами сделано, сделано ради лучшей Германии, ради свободы, ради мира. Всюду, где только будет возможность, до последнего часа мы будем бороться против национал-социализма, ибо он равнозначен гибели нашего народа. Поэтому мы не признаем вынесенного нам приговора. Придет день, когда он будет пересмотрен историей.　

Прокурор пригрозил нам, что в отношении таких закоренелых коммунистов суд может по истечении срока наказания вынести решение о продлении тюремного заключения. Он повторил это несколько раз, после чего судебное заседание было объявлено закрытым. На нас снова надели наручники и отправили в тюрьму. Как только мы очутились в камерах, у нас изъяли книги, газеты и табак. Таким образом уже через несколько минут после объявления приговора к нам применили самый бесчеловечный режим.