В лейпцигской тюрьме «Элизенбург» я провел около месяца в строгой изоляции. А затем меня отвезли на «зеленой Минне»[8] к вокзалу и посадили в дрезденский поезд вместе с другими заключенными. В Дрездене нас доставили в тюрьму «Матильденшлосс».　

Это круглое строение до воздушного налета в феврале 1945 года[9] находилось на Матильденштрассе. До захвата нацистами власти оно много лет пустовало. Даже юстиция Веймарской республики считала недостойным содержать заключенных в сырых, холодных и темных камерах этого застенка. В тот период власти еще сохраняли видимость буржуазной демократии. Нацисты сразу же покончили с этой «сентиментальностью».　

Меня втиснули в камеру, где даже в солнечный день было темно, так как толстые решетки и большой железный козырек перед окном почти не пропускали света. Еще одно отверстие (третье, считая дверь и окно) находилось в потолке. Оно было квадратным, с крепкой решеткой. Как впоследствии выяснилось, через него зимой в камеру поступало немного теплого воздуха.　

Функции сторожей в этой тюрьме выполняли штурмовики. Но были и представители старого, уже много лет служившего, персонала веймарского периода, которые обращались с заключенными сносно.　

Пища была настолько отвратительна, что зачастую ее приходилось выбрасывать. Хорошо, что на деньги, которые мне время от времени посылала жена, можно было изредка покупать немного сигарет и продуктов. Что касается спичек, то дважды в день мне давали через дверную щель прикурить от старого керосинового фонаря.　

Каждые два-три дня нас, арестантов, выводили на прогулку во двор. Окруженные цепью штурмовиков, мы должны были маршировать по кругу на расстоянии пяти метров друг от друга. При этом нас заставляли делать по команде упражнения: руки вверх — руки вперед — руки в стороны и переходить на бег.　

В этой тюрьме находились только политические заключенные: одни ожидали суда как обвиняемые, другие были собраны почти со всех частей Германии в качестве свидетелей по различным процессам.　

После того как некоторое время я пробыл в одиночестве, ко мне поселили товарища из района Циттау. Он также ожидал решения по своему делу.　

И опять мне не удалось избежать знакомства с дрезденским гестапо. После предательства Филиппи мне грозила очень серьезная мера наказания; поэтому я не испытывал ни малейшего желания усугублять свое и без того тяжелое положение и что-либо говорить дрезденским гестаповцам. Сначала меня привели к так называемому асессору, который в общих чертах ознакомил меня с сутью предстоящего процесса. Я сделал вид, что все это дело меня вообще не касается, и не дал показаний. Это привело молодого человека в весьма возбужденное состояние. Он захлопнул папку, позвонил тюремщику, и меня снова отвели в камеру. Однако в тот же день, после полудня, меня опять вызвали на допрос. На этот раз в приемной оказались трое гестаповцев. Они попытались на свой манер выжать из меня необходимые данные. Как только я заявил, что уже дал показания в Лейпциге и ничего к этому не могу добавить, они набросились на меня как бешеные.　

Прошло девять месяцев, когда мне наконец вручили обвинительное заключение. Я обвинялся в том, что установил и поддерживал связи между различными массовыми организациями и окружным руководством нашей партии, встречался с товарищами из Центрального Комитета, собрал и использовал нелегальный радиопередатчик. В моем распоряжении было десять дней, чтобы подготовиться к процессу. По этому делу к суду привлекались Густав Рейнгарт, Курт Ветцель и другие.　

Несмотря на строжайшую изоляцию, мне удалось связаться с этими товарищами. Это произошло в бане. В царившей там суматохе мы сумели в течение нескольких минут договориться о единой линии поведения по важнейшим пунктам обвинения. Кроме того, я установил путем перестукивания связь еще с одним товарищем, обвинявшимся по нашему делу.　

Перестукивание было распространенным средством общения в тюрьме. Как только прекращалось обычное контрольное патрулирование, выключался свет и сторожевые обходы в коридорах становились более редкими, начиналось перестукивание через стены. При помощи такого средства связи мы быстро узнавали о прибытии в тюрьму новых товарищей, получали информацию о положении в партии.