Меня сразу же окружили красноармейцы. Хотя они и не угрожали, но и не были настроены дружелюбно. С помощью немецких и русских слов, а также жестов мне удалось добиться, что меня поняли. Я сообщил, что на той стороне есть товарищи, которые также хотят перебежать, и попросил отвести меня к офицеру. Через некоторое время меня принял майор. Он безукоризненно говорил по-немецки. Я рассказал о причинах перехода на сторону советских войск, а затем был отведен в тыл. Это произошло 26 декабря 1944 года.　

Вечером следующего дня на советскую сторону перебежал мой товарищ — Фриц Унгетюм. Затем через два месяца я встретил в одном из лагерей для военнопленных, находившемся в Венгрии, еще трех друзей. Мы пятеро были единственными, кто остался в живых из узников концлагеря. Большая часть политических заключенных из концлагерей Нойенгамме, Бухенвальд, Заксенхаузен и Маутхаузен уже в преддверии свободы погибла в дьявольском котле войны.　

В первые дни после перехода к русским я только и делал, что ел, пил, давал показания и спал. Затем познакомился с советским офицером по фамилии Шорцов. Ему было около 35 лет. До войны он учительствовал на Урале. То, что он отлично говорил по-немецки, было, конечно, не самой главной причиной нашего быстрого сближения. Иногда я часами сидел вместе с ним и рассказывал о пережитом мною в концлагере. Он в свою очередь рассказывал мне о жизни советских людей. Шорцов особенно любил сочинения Генриха Гейне и в своей полевой сумке постоянно носил томик его стихов. Во время бесед меня часто удивляло, как глубоко Шорцов знал историю германского рабочего движения. Я не переставал поражаться широкому, всестороннему, политическому образованию и других советских офицеров. Шорцов делал все, чтобы я как можно быстрее восстановил силы, и, хотя питание было вполне достаточным, он делился со мной офицерским пайком, а поскольку Шорцов не курил, я получал и его табак. Это был настоящий товарищ. Через несколько дней я включился в активную борьбу против гитлеровцев.　

Задача, стоявшая перед немецкими коммунистами, заключалась в том, чтобы в этой последней фазе войны спасти как можно больше немецких солдат от верной гибели. Для этого мы проводили на различных участках фронта пропагандистские мероприятия. Я неоднократно обращался через установленный на передней линии громкоговоритель к солдатам со следующими призывами:　

— Немецкие солдаты! Товарищи! Прекратите бесполезную борьбу, вы окружены! Если вы сложите оружие, выкинете белый флаг или же перебежите на советскую сторону, вам будет сохранена жизнь. Командиры вас предали! Подумайте о матерях, женах и детях! Долой нацистскую войну! Да здравствует мир!　

Кроме выступлений по радио немецкие военнопленные-коммунисты занимались составлением текста листовок, которые служили пропусками для перебежчиков. Мы с удовлетворением убеждались в том, что наша пропаганда, проводимая вместе с советскими товарищами, становилась все более действенной. Она разоблачала фашистские измышления, в том числе ложь о том, что немецких военнопленных расстреливают. Число перебежчиков возрастало.　

Пропагандистской работой я занимался в течение ряда месяцев, вплоть до того дня в мае 1945 года, когда нацистская гидра была окончательно уничтожена. Война закончилась!　

Радостное опьянение охватило нас, военнопленных. Мы встретили мир ликованием. Счастливыми и гордыми выглядели лица советских воинов — победителей и наших друзей. Подавленно смотрели те немцы, кто чувствовал за собой вину. Они спрашивали себя, что будет завтра?　

Перед нами, антифашистами, встал вопрос: что же делать дальше? Надо было навести порядок в лагерях, вымести из голов наших соотечественников — военнопленных мусор, который накопился под влиянием нацистской пропаганды. Я часто рассказывал им, находившимся в состоянии тупого безразличия, о пережитом в концентрационном лагере, убедительно показывая, что мы, немецкие коммунисты, перенесли гораздо большие мучения, чем они, и все же не пали духом. Было необходимо открыть им глаза на всю чудовищность нацистской системы уничтожения с ее садистской техникой пыток. И следует сказать, что большинство этих людей не настолько отупели, чтобы остаться равнодушными к тому, что я им говорил. Все чаще и чаще я становился свидетелем того, как задавленное в течение длительного времени человеческое достоинство проявлялось у отдельных военнопленных взрывом негодования и они требовали возмездия палачам.　

Кроме немцев, которые внутренне оставались честными людьми и только из-за своей политической незрелости стали соучастниками нацистов, было немало и других. Имелись типы, которые настолько закостенели в своей тупости, что считали мои слова ложью. Для них я с помощью советских товарищей подобрал такой убедительный документальный материал, что они в конце концов капитулировали. Однако были и такие, которые знали, что я говорил правду, но все отрицали, так как хотели оправдать фашизм.　

Немецким коммунистам-военнопленным удалось организовать во многих лагерях группы антифашистов, проводивших разъяснительную работу.　

Когда мы прибыли в Брюнн, в лагерь военнопленных № 33, к нам присоединились многие товарищи, которые, как и мы, были раньше узниками концлагерей. Однако, ознакомившись с обстановкой в лагере, нам сразу бросилось в глаза, что здесь не искоренены прусский салдафонский дух и нацистские порядки. Более того, их кто-то усиленно насаждал. Лагерное руководство состояло исключительно из немцев-офицеров. Лагерная полиция была также укомплектована офицерами, причем бывшими штурмовиками. Было введено даже обязательное приветствие всех старших по званию. Господа офицеры имели денщиков.　

Установив все это, мы не удивились тому двуличию, с которым нас встретили в этой среде. С одной стороны, преувеличенная вежливость: нас приветствовали, даже останавливались и становились во фронт. Была ли этому причиной наша новая форма? — спрашивали мы себя. Дело в том, что лишь недавно нам обменяли на советском складе изношенные вещи на новое, с иголочки, немецкое обмундирование. С другой стороны, нас старались по возможности избегать или смотрели вслед не очень дружелюбно. И наконец, мы встретились с третьим вариантом — предупредительностью.　

Вспоминается такой эпизод. Я и несколько товарищей стояли, поглощенные разговором, и не обратили внимания на подходивших к нам офицеров.　

— Эй! — закричал один из них. — Вы что, не знаете лагерного распорядка? Мы вас сейчас научим!　

Мы поняли, что это относится к нам, но продолжали разговаривать.　

— Эй, молодчики, встать смирно! — раздался сзади тот же голос.　

Мы посмотрели друг на друга, но продолжали стоять по-прежнему. Это была явная провокация.　

Офицеры подошли ближе.　

— Как вы смеете, болваны! — заорал на нас старший лейтенант.　

Поскольку я был руководителем группы, товарищи дали возможность ответить мне. Я заставил себя улыбнуться и сказал нарочито небрежным тоном:　

— Болваны? А кто вы такие?　

Старший лейтенант, очевидно главарь этой шайки, побагровел и прорычал:　

— Вы что, с ума сошли? В соответствии с лагерным распорядком вы должны приветствовать офицеров!　

— А кто дал вам право устанавливать такой смехотворный распорядок? — спросил я с деланным хладнокровием.　

Сначала господа лишились дара речи. Затем заговорили все сразу:　

— Неслыханно!　

— Какое свинство!　

— Распущенность!　

— Посадить этих молодчиков!　

— Позвать лагерную полицию!　

Вокруг нашей группы быстро образовалось плотное кольцо военнопленных, и, поскольку никто не знал, кто мы такие, на лицах большинства из них можно было прочесть нечто вроде сострадания. Старший лейтенант кричал:　

— Эй, лагерная полиция! Лагерная полиция, сюда!

Мы не хотели, чтобы дело дошло до открытого столкновения. Я, улыбаясь, вынул из кармана удостоверение, выданное советской комендатурой, и сунул его под нос господам офицерам.　

Эффект был ошеломляющим. Сначала на их лицах отразился испуг, а потом воплощенная вежливость. Старший лейтенант пробормотал:　

— Но, господа, тогда… э, тогда, конечно, все в полном порядке!　

— Нет, не в порядке! — воскликнул я. — Завтра же лагерь выберет новое руководство, понимаете, выберет! Тогда будет положен конец нацистской чертовщине, которая царила здесь до сегодняшнего дня!　

Так оно и произошло. Общее собрание избрало новую администрацию. Мы сразу завоевали доверие многих тысяч бывших немецких солдат, значительная часть которых в дальнейшем оказывала нам поддержку.　

После этого влияние Национального комитета «Свободная Германия» стало более ощутимым. Мы время от времени получали от Вальтера Ульбрихта и Эриха Вайнерта документы, в которых говорилось, каким должно быть лицо новой, свободолюбивой Германии. А когда затем проводили собрания, то всегда собирали большое количество слушателей.　

Огромную помощь нам оказывали красноармейцы. Они снабжали нас всем, чем могли: книгами, музыкальными инструментами, фильмами, помогли построить клуб.　

Я уверен, что бывшие военнопленные лагеря в Брюнне навсегда сохранят в своей памяти самые лучшие воспоминания о советских друзьях.　

Наступила осень. Мы все сильнее тосковали по родине, по своим близким и наконец обратились с просьбой к советским друзьям отправить нас в Германию. Они отнеслись к нашему желанию с пониманием. Мне и еще трем товарищам, с которыми я вместе работал с ноября 1944 года, разрешили вернуться домой. Со мной уехали: Отто Вейзерт из Штутгарта, переживший ужасы Аушвица; Людвиг Фишельбах из Мюнхена, бывший заключенный Маутхаузена; Фриц Унгетюм из Судетской области Чехословакии, бывший узник Нойенгамме.　

Тяжело было расставаться с нашими друзьями-военнопленными. Мы оставляли людей, с которыми нас связывала на протяжении нескольких месяцев совместная жизнь и совместная работа.　

Советские товарищи оказали нам особую честь, доставив на легковой машине в Хойерсверда. Гордо развевался на автомобиле красный флаг с серпом и молотом.