Наступило 7 ноября 1944 года. Утром, когда заключенные построились на перекличку, я невольно мысленно обратился к Востоку. Передо мной предстали руины городов и сел, беспримерный героизм рабочих, крестьян и интеллигенции Страны Советов, отмечавшей сегодня 27-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. И позднее, на работе, я вновь и вновь мысленно возвращался к этому празднику и с радостью думал: в будущем году я также буду отмечать его. Да, в будущем году! Мои товарищи по заключению, так же как и я, были твердо убеждены: гитлеровская банда, которая уже двенадцатый год держала за горло германский народ и заставила его принять участие в опустошительном нашествии на страны Европы, продержится лишь несколько недель. Залог тому — победы Красной Армии. И тогда мы опять станем свободными. Наступит мир, долгожданный мир…　

Таковы были мои мысли в тот день, когда случилось то невероятное, чего мои товарищи и я никак не предвидели и что поразило нас, как гром среди ясного неба.　

Я работал в слесарной мастерской завода «Дейче аусрюстунг-верке» в должности капо. Днем ко мне подошли два эсэсовца и приказали немедленно отправиться к коменданту лагеря. Трудно представить ужас, охвативший меня: явиться к палачу Туману было равнозначно смертному приговору. Что произошло? Неужели они пронюхали о нашей нелегальной работе? Может быть, нас предал какой-нибудь провокатор? Что теперь будет? Эти мысли не давали покоя, когда я шел между двумя эсэсовцами.　

Конвоиры, видимо, заметили мою нервозность, так как один из них спросил со злорадной ухмылкой:　

— Ну что, натворил дел?　

Я постарался ответить как можно спокойнее:　

— Что-то не припомню!　

Тогда другой заорал:　

— Врешь, свинья! У ворот уже стоит целая колонна таких, как ты!　

Я промолчал, чтобы не дать повода избить меня.　

Когда мы подошли к лагерю, я увидел около тридцати заключенных, стоявших вдоль забора на расстоянии трех метров друг от друга. Страх еще больше усилился, ибо большинство из них были мои товарищи — политические заключенные, находившиеся в лагере уже много лет. Я встал в ряд и бросил осторожный взгляд на соседа. Но ни он, ни кто другой не знал, что все это могло означать.　

Вскоре выкликнули первого, и он вошел в комендатуру. Минут через пять он вышел и был тотчас же отправлен под охраной в эсэсовский сектор лагеря.　

Все это выглядело очень странно. Неужели эсэсовцы придумали какую-то новую пакость? Мои размышления были прерваны. Выкликнули мое имя. Сердце отчаянно забилось, готовое выскочить из груди. И вот я в комнате коменданта.　

— Заключенный номер семнадцать пятьдесят пять, капо слесарей военного завода Зимон явился!　

Это был самый бодрый рапорт в моей жизни.　

Комендант лагеря, сущий зверь, от которого зависела судьба каждого заключенного, посмотрел на меня в упор.　

— Хм, срок порядочный, свыше десяти лет, не так ли?　

Я молчал.　

— Чувствуешь себя здоровым?　

— Так точно, господин комендант!　

— Это хорошо!　

Туман сделал небольшую паузу и затем отбарабанил:　

— Заключенный Зимон, я хочу дать тебе возможность снова выйти на свободу. Ты вел себя хорошо и в награду за это получишь возможность проявить себя, защищая фатерланд. В этот час, когда больше, чем когда бы то ни было, речь идет о том, быть или не быть, фюрер уполномочил меня зачислять в действующую армию достойных людей. Покажи себя достойным этой великой милости! Ты немедленно будешь освобожден. Сегодня тебе выдадут форму, включат в наши доблестные соединения и отправят транспортом. Итак, веди себя хорошо, Зимон! Можешь идти.　

Четкий поворот кругом, несколько быстрых шагов, и я снова в строю. В голове все кружилось, в ушах стучало, как будто все орудия гамбургской противовоздушной обороны одновременно дали залп. Избиения, арест, даже смертная казнь — все это не застало бы меня врасплох, но это… Мы, враги государства номер один, могильщики нацистского режима, мы, причислявшие себя к авангарду пролетариата, к самым верным друзьям Советского Союза, мы, с восторгом проводившие целые ночи у нелегальных радиоприемников, должны были с сегодняшнего дня носить форму солдат вермахта.　

Однако времени для раздумий не оставалось. Нас быстро обмундировали, сфотографировали и выдали все необходимое для солдата, кроме оружия. Мы нашли время, чтобы проститься с остающимися товарищами. Затем в баре состоялся обед, какого мы не видели десяток лет. На нем присутствовало все начальство; в то время как мы опустошали тарелки, оно налегало на спиртное, и вскоре некоторые охранники сильно опьянели, в том числе и комендант. Движением руки он прервал громкую болтовню своих единомышленников и тяжело поднялся. Остекленевшие глаза смотрели на нас, терпеливо переносивших все, что происходило. Затем Туман произнес речь. Он часто запинался, нередко оговаривался и без конца вставлял слова «честь», «храбрость», «геройство», «фюрер». Под конец он упомянул о двух заключенных, которые накануне были повешены за попытку к бегству.　

— Эти двое, по-видимому, не смогли обуздать свое желание вернуться домой, — сказал он, а затем добавил, что уход из части без разрешения будет караться смертью.　

— Пусть для вас, ребята, это послужит предостережением!　

В эту же ночь в сопровождении нескольких эсэсовских офицеров и солдат нас доставили на грузовиках к вокзалу в Бергедорфе.　

Семьдесят один человек политических функционеров рабочего класса начали из лагеря Нойенгамме марш к смерти. Мы знали, что третий рейх рушится, и понимали, что нацисты уготовили нам роль пушечного мяса. Эсэсовцы, однако, недооценивали нашей осведомленности относительно общей обстановки и стремились внушить, что мы направляемся на пополнение отборных частей. Они считали, что в любом случае наверняка сумеют отделаться от нас. Один из них даже сказал мне:

— Вы должны наконец остановить надвигающийся на нас русский вал.　

— Ну конечно! — сказал я и подумал: «Это бы вас, конечно, устроило».　

На следующее утро мы прибыли в Берлин на вокзал Цоо, где должны были пробыть несколько часов. Я написал Лизе открытку. Поймет ли она, что со мной происходит, думал я с беспокойством.　

Через двое с половиной суток пути мы прибыли в Краков. Уже стемнело. Нас разместили в казарме — старом монастыре. Через несколько минут к нам пришли первые гости — бывшие заключенные концлагерей Заксенхаузена и Бухенвальда. Трудно себе представить радость этой встречи. Многие из нас плакали. Старые боевые товарищи, годами ничего не слышавшие друг о друге, снова встретились.　

Этой ночью никто не сомкнул глаз. Мы договорились, что при первой же возможности перейдем на сторону Красной Армии или партизанских отрядов. Необходимо было выработать общую линию поведения: завтра нас снова могли разлучить.　

Я вышел на улицу, чтобы немного подышать свежим воздухом. Со мной были еще несколько товарищей. Едва мы закрыли дверь, как услышали глухие раскаты орудий и увидели на горизонте отблески артиллерийских залпов. Это была наша спасительница — Красная Армия.　

На третий день мы прибыли в маленький полуразрушенный городок Росценбург, где впервые столкнулись с ужасами войны. Кругом были видны горящие дома. Нам сообщили, что прошлой ночью партизаны взорвали железнодорожный мост. Здесь, в этом городе, должны были формироваться фронтовые подразделения. Я и мои товарищи были зачислены в шестую роту. Мы получили винтовки, однако без патронов. В течение трех дней нас обучали приемам борьбы с партизанами: гоняли в горы, заставляли окапываться, маскироваться — и, наконец, роздали каждому по три патрона и предложили сделать по одному выстрелу в макеты из положения лежа, с колена и стоя. Большинство из нас впервые в жизни держали в руках винтовки.　

Утром мы шагали в неизвестном направлении. Перед нами расстилался запорошенный снегом хвойный лес. Было довольно холодно. Долголетнее пребывание в тюрьмах и концентрационных лагерях, естественно, ослабило наш организм. Уже через несколько часов наша рота растянулась на километр. Я был среди отстающих, так как натер ноги. Ко всему прочему вместе с походным снаряжением мы должны были тащить на себе и багаж. В такой обстановке никто не осмеливался даже выругаться, в особенности когда мы думали о составе нашей роты.　

Что же это были за люди, среди которых мы находились? Помимо нас, бывших политических заключенных из различных концентрационных лагерей Германии, в состав роты входили и эсэсовцы-штрафники, которые должны были перед лицом врага восстановить свою «честь», а заодно наблюдать и за нами. Было ясно, что с такого рода «товарищами» не может быть солидарности и что мы, маленькая кучка классово сознательных рабочих, должны держаться сплоченно. Однако сделать это было трудно. Нас по любому поводу перемешивали со штрафниками. Окапывались ли в снегу, патрулировали ли — рядом всегда был эсэсовец.　

Через две недели, миновав узкую и глубокую долину, мы достигли небольшого местечка, где нас дожидалась длинная колонна грузовиков. Нам тут же выдали большое количество консервов, ржаных лепешек и сигарет, а фляжки наполнили водкой. Затем последовал приказ: «По машинам!» И снова в путь. Но куда?　

Четверо суток езды. Позади оставались села и города, которые кишели солдатами всех родов войск. Остановки были очень редкими, и каждый раз разрешалось выходить из машин лишь на короткое время. Бросалось в глаза то, что направление движения воинских соединений было противоположным нашему. Войска шли с фронта. Об этом можно было судить по большому количеству санитарных машин. Следовательно, нас направляли на фронт. Встречный поток не ослабевал, пока мы не прибыли к месту назначения: горящие дома, обуглившиеся трупы — мы находились в самом пекле.　

После высадки из машин командир роты произнес краткую речь:　

— Друзья, мы находимся на одном из участков фронта в Венгрии! Наша задача состоит в том, чтобы освободить одно из окруженных русскими войсками соединений! Час испытания настал, докажите вашу храбрость! Всякий, кто попытается бежать, будет немедленно расстрелян! Вперед, к победе! Да здравствует наш фюрер! Зиг хайль!　

В ответ раздалось слабое «Хайль!»　

Затем мы получили лопаты, противотанковые ружья, ручные гранаты, патроны, провиант и двинулись в путь. Дорога шла в гору. Когда рота достигла вершины, начало смеркаться. Одно подразделение уже окопалось, а нам отвели еще не занятый участок. Наступила ночь. Прошло немного времени, как вдруг внезапно на нас обрушился шквал огня: осколки свистели над головами. «Минометы», — сказали те, кто уже имел опыт. Это были кошмарные часы. Русские стреляли беспрерывно. Мы мечтали лишь о том, чтобы наша часть как можно быстрее попала в окружение. Тогда пришла бы для нас долгожданная свобода.　

Наконец забрезжило утро. Огненно-красное солнце поднялось позади гор и осветило поле битвы: всюду лежали трупы. Мы понесли немалые потери убитыми и ранеными. Трех преданных партии людей уже больше не было с нами: Рихарда Эрнста — члена земельного руководства КПГ Силезии, Карла Вандшнейдера — члена СДП, руководителя местной партийной группы в Макленбурге и Карла Вамзера — функционера Коммунистического союза молодежи. Я помог вырыть для них могилу.　

Еще не один раз в тот и последующие дни наши позиции превращались в настоящий ад.　

Было темно, когда наша рота вступила в маленькую венгерскую деревушку, наполовину разрушенную артиллерией. Повсюду тлели головешки. Среди развалин бегали обезумевшие коровы. Там и сям валялись трупы солдат. Мы накрыли их соломой, поскольку промерзшая земля стала твердой как камень. Командир приказал выставить охранные посты, и рота расположилась в уцелевших домиках. Я, мой товарищ из Нойенгамме Вилли Гумперт и трое эсэсовцев разместились в одной избе. Немного отдохнув, мы занялись поисками еды. Один из нас заглянул в хлев, где мычали коровы, бросил им сена и подоил двух из них. Мы нашли яйца, муку и решили испечь яичный пирог. Вскоре в деревенской плите потрескивал веселый огонь. Мы стояли, смотрели на противень и ждали, когда будет готов пирог. Может быть, от запаха печеного пирога в комнате создался какой-то уют, который подействовал на настроение наших трех эсэсовских надзирателей, ибо они впервые посмотрели на меня и Вилли без обычного недоверия. Один из них, ефрейтор Пауль, спросил меня:　

— Почему вы попали в концлагерь?　

— Потому, что не верили в национал-социализм, — ответил Вилли.　

— И как же вам там жилось? — полюбопытствовал один из эсэсовцев, натиравший противень куском сала.　

Я бросил на Вилли взгляд, предупреждавший его о необходимости быть осторожным. Он незаметно подмигнул мне и сказал:　

— Об этом мы расскажем вам позже: это лучше для всех нас.　

— Ну, теперь-то вы с нами? Вы ведь добровольно здесь?　

Как хотелось откровенно высказаться перед этими парнями, но надо было соблюдать осторожность. Я попытался превратить все в шутку и сказал:　

— Быть вместе с вами, ну да… А что вы собой представляете?　

Эсэсовец Пауль перешел снова на свой обычный вызывающий тон.　

— Вы же все коммунисты, имеющие на своей совести покушения, убийства и акты саботажа, не так ли? Вас теперь помиловали и послали к нам на испытание, это же ясно!　

— Не совсем так, мой дорогой, — сказал Вилли. — Среди нас нет ни одного, кто бы совершил покушение, убийство или что-нибудь в этом роде! Мы только всегда…

Разговор был прерван взрывом. На нас посыпались камни, куски дерева и солома. Крышу дома сорвало. Один за другим мы выползли наружу. Никто не был ранен. Оправившись от испуга, мы выругались, так как от наших пирогов ничего не осталось. Поскольку была глубокая ночь, пришлось забраться в хлев, накрыться соломой и заснуть.　

Утром нас разбудил треск выстрелов и взрывы гранат. Село вновь оказалось под обстрелом, но, с какой стороны, нельзя было понять. Позже к нам прибыл посыльный с приказом обороняться до тех пор, пока не последует нового распоряжения.　

Рота целый день пролежала под шквальным огнем. Были смертельно ранены два наших товарища — Вилли Гломп из Циттау, просидевший в концлагере девять лет, и Генрих Мильднер из-под Хильдесхейма, боровшийся в Испании в батальоне имени Тельмана. Это было 24 декабря 1944 года.　

Положение нашей роты с каждым часом становилось все более безнадежным. Постоянные огневые налеты, сильный холод, отсутствие продовольствия вконец подорвали наши силы. Мы еле передвигали ноги. В конце концов все же пришлось оставить село. Отступили на близлежащую высоту и начали готовиться к обороне.　

Перед нами расстилалась заснеженная равнина с черными пятнами торчавших деревьев. Остаток дня прошел без происшествий. Примерно в двух километрах проходила линия фронта. Мы выкопали в глубоком снегу ямы и залегли в них. Время от времени на горизонте вспыхивали огненные молнии, после чего слышались отдаленные глухие орудийные раскаты. Повсюду фронт, подумал я, и обратился к лежавшему со мной в яме эсэсовцу:　

— Что будет завтра? Мы же окружены. Есть ли еще смысл продолжать сопротивление?　

— Не говори глупостей. Если мы действительно в мешке, нас выручат. Перед нами Иваны, их нужно уничтожить, понимаешь?　

Это был старый, закоренелый фашист из Берлина. После ворчливого ответа он снова стал клевать носом. Возможно, я бы тоже задремал, если бы мысли о сдаче в плен не отгоняли сон. Еще днем я　сообщил некоторым верным товарищам, что до рассвета хочу быть на той стороне.　

Уже рассветало, когда я растолкал приставленного ко мне эсэсовца.　

— Слушай, мне надо вылезть, иначе кости промерзнут. Да и в животе бурчит, понимаешь?!　

Он язвительно ответил:　

— Беги не слишком далеко, если не хочешь, чтобы тебе влепили пулю! И возись не долго, мне ведь тоже нужно!　

Эсэсовец помог мне выбраться из ямы. Я неуклюже пробежал несколько шагов и остановился. Затем направился обратно. Я нарочно громко топал сапогами, затем остановился и прислушался. Все было спокойно. Медлить было нельзя. И тогда я побежал, побежал так быстро, как только может бежать человек по глубокому снегу.　

Позади раздались выстрелы. Над головой засвистели пули. «Скорей, скорей!» — стучало в мозгу.　

— Остановись! — послышались крики.　

Я упал. Сердце бешено колотилось. Беги! Беги! И я снова бросился вперед. Теперь казалось, что пули меня уже не достанут, и я закричал вперемежку по-русски и по-немецки в сторону советской линии окопов:　

— Товарищи красноармейцы! Не стреляйте! Я немецкий коммунист из концлагеря! Товарищи, не стреляйте!　

И снова бросился вперед.　

— Сюда, давай сюда, — донеслись до меня голоса.　

Собрав последние силы, я сделал отчаянный рывок и свалился в окоп к советским, русским друзьям.　

Это был прыжок, ознаменовавший новую, прекрасную (я был в этом уверен) полосу в моей жизни.