Лагерь Нойенгамме, как и все концентрационные лагеря, окружал забор из колючей проволоки, через которую пропускался электрический ток, и, кроме того, пояс сторожевых шестиметровых башен. На верху каждой башни находилась будка, ее три стороны были застеклены, а четвертая, обращенная к лагерю, открыта. На этой стороне башни находился подвижной станковый пулемет. Часовой, имевший и обычное оружие, мог управлять пулеметом одной рукой, в то время как другой направлял специальный вращающийся прожектор. Задача башенного часового состояла в том, чтобы днем и ночью следить за всеми передвижениями в лагере и сообщать командованию по телефону о всех подозрительных явлениях. Днем башенные посты не имели большого значения, поскольку почти все заключенные находились на работах вне лагеря. Кроме того, вокруг лагеря стояла цепь эсэсовских часовых.
Основное значение посты на башнях приобретали ночью. После второго звонка заключенным строжайше запрещалось выходить из бараков. Исключение делалось лишь для тех, кто после переклички появлялся в лагере с особыми командами или должен был выполнить внутри лагеря какую-либо специальную работу. К последним относились также и капо, носившие в качестве отличительного знака желтую нарукавную повязку. Такие заключенные при приближении к ближайшему башенному посту должны были громко рапортовать. Часовой освещал их прожектором и предупреждал следующего часового на башне.
Несмотря на строгий приказ, все же ночью кое-кто из заключенных выходил из барака… Раздавались пулеметные очереди. Утром на лагерной площади мы часто видели изрешеченные пулями трупы тех, кто осмеливался нарушить лагерный порядок.
Зима 1943 года. Стоял резкий холод, голод чувствовался сильнее, чем обычно. Над лагерем развевался карантинный флаг: среди заключенных свирепствовал сыпной тиф. Это была одна из тех эпидемий, которые высшие нацистские инстанции рассматривали как метод массового уничтожения людей. Эсэсовцы изолировали лишь часть узников — тех, кого использовали для работ внутри лагеря и на военных предприятиях.
Ночью я пришел к товарищу Михелю в дезинфекционный барак. В то время я был капо слесарей и всегда находил повод для какого-нибудь «ремонта» в этом бараке. Здесь был спрятан радиоприемник и наша нелегальная партийная группа проводила совещания. Дезинфекционный барак — единственное место в лагере, куда не заходили эсэсовцы, боясь заразиться.
Мы прослушали по радио последние известия, затем «поужинали» — уплели жареную кошку. Михель рассказал мне о случае, происшедшем два месяца назад у сторожевой башни, находившейся рядом с дезинфекционным бараком.
В ту осеннюю ночь было сравнительно светло, так как полная луна проглядывала из-за облаков. Михель знал, что в двадцать два часа дежурство на башне примет эсэсовец Ян из Гамбурга. Михель и Ян знали друг друга — до 1933 года оба они жили близ Гэнгефиртель[15]. Михель не мог припомнить, чтобы Ян когда-либо плохо относился к коммунистам. Однажды Михель спросил Яна, почему он, рабочий парень, стал штурмовиком. В ответ Ян пожал плечами и сказал:
— О, это слишком долгая история.
И вот в ту ночь Михель вышел из барака и сначала удостоверился, все ли в порядке. Затем он сделал несколько шагов по направлению к башне и крикнул на гамбургском диалекте:
— Эй, постовой на башне, я должен перепаковать тюки с одеждой, смотри, чтобы не стреляли!
Сверху послышался негромкий ответ:
— Все в порядке, Михель.
Затем Ян громко прокричал в обе стороны:
— Заключенный из дезинфекционного барака на ночной работе!
Посты правой и левой сторожевых башен дали знать, что поняли.
Не успел Михель сделать шаг, как Ян сверху прошептал:
— Эй, Михель, как дела? Здоров, или они тебя снова выпороли? Что поделывает твоя Эдит?
— Ха, разве ты не видишь, какой я стал жирный? Моя шкура стала дубленой. А Эдит превратилась в здоровенную бабу, она работает у мясника.
Ян зашептал еще тише:
— Слушай, Михель, что ты скажешь о делах на фронте? Мне кажется, с войной плохо…
— На фронте… ха, там, я думаю, все в порядке, особенно с тех пор, как наци получили под зад на Волге… Теперь ведь русские наступают по направлению к Германии, Ян.
— Ты все такой же, Михель. Ты не боишься, что они расправятся с тобой и со всеми вами?
— Боюсь? Я никогда не знал страха! А тем более теперь, когда победа уже недалека! Я думаю, что страх теперь испытывают «тысячелетние»![16]
— Ходят слухи, что нас всех сменят, Михель. Нас должны отправить на фронт! Проклятое дерьмо!
— Дорогой Ян, ты же должен гордиться, что твой фюрер призывает тебя. Он знает, что есть еще в нашем отечестве храбрые сыны!
— Пойми же, это не так просто. Многие не вернутся назад!
— Да, Ян, я не завидую тебе. Но ты ведь сам выбрал для себя путь. А теперь приходится смотреть в оба!
Михель видел, как Ян, чтобы лучше слышать то, что ему говорят, перегнулся через перекладину.
— Михель, подойди ближе. Слушай, вы же не можете сказать обо мне ничего плохого… Как ты думаешь, русские плохо относятся к таким, как я?
— Ты забыл о пароходах с хлебом, которые они посылали нам в двадцатые годы, хотя у них самих был голод? Могут ли быть плохими люди, которые делают подобные вещи!
— Я об этом подумаю, Ян, и расскажу о тебе!
Михель хотел еще что-то сказать, но с соседних башен прокричали:
— Внимание, смена, передать дальше!
— Всего хорошего, Ян. Привет Гамбургу!
— Спокойной ночи, Михель! Прощай! Хуммель, Хуммель! Морс, морс![17]
Михель закончил свой рассказ и сообщил, что Яна уже откомандировали во фронтовую часть.
Я попрощался и уже собирался вернуться в барак, как вдруг ночную тишину прорезала пулеметная очередь. Одним прыжком я бросился назад, к стене дезинфекционного барака. Вспыхнул прожектор. Затаив дыхание, я следил, как его луч шарил по лагерной площади. В луче был виден ползущий по земле заключенный. Вспыхнули прожекторы и на других башнях. Теперь была отчетливо видна цепочка заключенных, ползущих друг за другом по-пластунски. Один за другим бешено застучали пулеметы…
Я не рискнул пойти в свой барак и остался у Михеля.
Утром шестеро убитых все еще лежали на площади. Их руки судорожно сжимали полусгнившие капустные кочерыжки. Видимо, терзаемые голодом, они подобрали их в куче отбросов позади кухни.