Это случилось в один из октябрьских дней 1942 года. Утренняя перекличка давно закончилась. Отправляясь к месту работы, мы заметили, что некоторые бараки отгорожены от остальной территории лагеря колючей проволокой.　

Издалека, с дороги, ведущей в лагерь, доносились крики, ругательства, глухие удары. «Наверняка новое пополнение», — подумал я. В этот день я дежурил и мог наблюдать за прибывающими. Судя по шуму, они должны были уже подойти к воротам. Наконец первая сотня вошла в лагерь. «Да это же красноармейцы!» — осенило меня. Я не мог оторвать глаз; да, никаких сомнений, это военнопленные красноармейцы! Я их тотчас же узнал, хотя видел впервые в жизни.　

Грязные, усталые и изможденные, они тем не менее маршировали так организованно, как ни одна колонна, прибывавшая ранее. Разъяренные охранники, не переставая, били красноармейцев плетками. Но они продолжали идти сомкнутыми рядами. Эсэсовцы были вне себя от ярости.　

— Большевистские свиньи! Красные негодяи! Что, России капут?　

Однако пленные стойко переносили издевательства и, сохраняя походный порядок, молча входили в подготовленный для них особый лагерь.　

Из бараков, предназначенных для красноармейцев, вынесли все, в том числе и нары; там не было печей и даже соломы. Двух заключенных-немцев, хорошо говоривших по-русски, назначили старостами бараков особого лагеря; это были надежные товарищи, один из них, Курт Андерс, до 1933 года долгое время жил в России.　

Через несколько дней первая партия красноармейцев была направлена на клинкерный завод, хотя все они очень ослабли во время перехода из лагеря в Люнебургской степи до Нойенгамме. Тех, что прибыли к нам, отобрали, как самых сильных, из тридцати тысяч пленных солдат. Красноармейцы должны были выполнять изнурительные земляные работы, трудясь по двенадцати часов в сутки. Эсэсовские громилы непрерывно подгоняли их и издевались над ними еще больше, чем над нами. Я много раз видел, как русских, избитых до такой степени, что они не могли подняться с земли, эсэсовцы топтали ногами.　

Охранники придумали для военнопленных красноармейцев особый вид «спорта». Когда котлы с вареной брюквой доставляли в полдень к месту работы и красноармейцы становились в очередь за скудной пищей, эсэсовцы опрокидывали котлы и орали:　

— Вот вам, свиньи! Раз вы не соблюдаете дисциплины, то не получите жратвы!　

Однако и в этих случаях советские военнопленные не поддавались на провокацию.　

На нас, политических заключенных, стойкость и сила воли русских производили глубокое впечатление, и, хотя это было очень опасно, мы скоро установили с ними контакт. Несмотря на строжайшую изоляцию и запрещение разговаривать с красноармейцами, мы навещали их ночью, передавали им хлеб, сигареты, котелок-другой еды. Мы снабжали их медикаментами, к сожалению в очень небольшом количестве. Но все наши старания помочь русским были явно недостаточны: туберкулез и голод беспощадно косили их.　

Никогда не забуду празднование в лагере 26-й годовщины Красной Армии.　

Двадцать пять наших товарищей поодиночке прокрались через колючую проволоку, чтобы хоть час побыть с советскими друзьями. Красноармейцы вполголоса пели русские боевые и народные песни, в которых звучала сила и решимость. В эти минуты мы забывали о своем горе. Наши взгляды не могли оторваться от измученных молодых лиц, светившихся уверенностью в победе. Вдруг кто-то из русских тихо, но твердо сказал:　

— Мы любим свою страну рабочих и крестьян! Мы знаем силу нашей социалистической Родины! И мы уверены, что Красная Армия разгромит фашистских захватчиков! Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция! Да здравствует Красная Армия и наша освободительная борьба!　

Затем мы вместе с русскими запели «Интернационал». До сих пор в моей памяти сохранились слова, сказанные при расставании:　

— Может быть, мы не доживем до дня победы, но верим: Красная Армия победит!　

В последующие месяцы нам иногда удавалось навещать по вечерам русских; каждый раз мы взволнованно слушали рассказы о их прекрасной родине, и величие советских людей всегда производило на нас сильное впечатление. Однако в конце концов этим встречам пришел конец. Из тысячи заключенных красноармейцев к началу апреля 1943 года осталось в живых сто семьдесят восемь человек. Через некоторое время и они были отправлены в Заксенхаузен.　

Вскоре из лагеря в Люнебургской степи к нам прибыл второй транспорт с пленными красноармейцами.　

Их было двести человек — слабых, тяжело больных, раненных на фронте. Я работал тогда санитаром в лазарете и надеялся, как и мои товарищи, что русских направят к нам на лечение. Но как мы ошиблись! Ведь это было время, когда фашисты, обозленные своими неудачами на Восточном фронте, приступили к массовому уничтожению заключенных в лагерях.　

Красноармейцев препроводили в баню. Переводчик сказал, что они должны раздеться, ибо приказано вымыться и отдохнуть с дороги. Пленные быстро выполнили это приказание. Тогда несколько эсэсовцев повели красноармейцев в арестантский дом. Сильные тащили слабых. Мы, видевшие это, догадывались: произойдет что-то ужасное. Эсэсовцы загнали пленных в камеры и коридоры арестантского дома, затем включили недавно установленное электрическое отопление, заперли и оклеили бумагой наружную дверь. Унтершарфюрер СС Редер поднялся на крышу, достал из портфеля несколько банок с ядовитым порошком «циклон» и высыпал их содержимое в вентиляционное устройство…　

Вскоре послышались глухие крики несчастных. Убийцы — комендант лагеря штурмбанфюрер СС Паули, начальник лагеря оберштурмфюрер СС Люттгемейер, врач лагеря оберштурмфюрер СС Егер, оберштурмфюрер СС Шрам, унтершарфюрер СС Редер, унтершарфюрер СС Соммерфельд — слушали предсмертные крики своих жертв, весело разговаривая и покуривая. И только когда стихло, они, оставив охрану, ушли в бар, где обычно проводили большую часть времени за шнапсом.　

После вечерней переклички команда заключенных погрузила трупы на тележки и перевезла их в крематорий. Этой же ночью они были сожжены. Это было первое массовое убийство советских военнопленных в концлагере Нойенгамме.　

Другое чудовищное преступление было совершено 14 августа 1943 года. Около полудня небольшой грузовик доставил в лагерь группу женщин в возрасте от 20 до 25 лет. Это были советские военнопленные — врачи и медсестры. Их немедленно заперли в арестантском доме. В Нойенгамме раньше не привозили женщин, и нами овладело серьезное беспокойство. Наш товарищ прокрался к окну одной из камер и узнал от советских женщин, что они прибыли из лагеря военнопленных, расположенного близ Гамбурга, и что их обвинили в организации саботажа. После обеда мы слышали, как они пели советские боевые песни.　

По окончании вечерней переклички несколько начальников блоков оцепили арестантский дом. Комендант лагеря Паули, начальник лагеря Люттгемейер, врач Егер, а также два унтершарфюрера СС — Дрейман и Яух — вошли в дом.　

Девушек заставили раздеться, а затем Яух и Дрейман повесили их.　

Страшное злодеяние свершилось.　

Один из наших товарищей, работавших в дезинфекционной камере, был единственным заключенным, допускавшимся к таким «акциям». Укладывая в гробы трупы женщин, он заметил на них раны от избиений и истязаний. Ему поручили также собрать и вычистить окровавленное белье и другие вещи убитых. Сумки и чемоданчики были открыты раньше, медицинские инструменты, перевязочные материалы и другое содержимое валялось в беспорядке. Хорошо сохранившееся нижнее белье он должен был выстирать и передать унтершарфюрерам СС Дрейману и Яуху.

Весть об этом зверском убийстве с быстротой молнии распространилась по лагерю. И в то утро, когда гробы с трупами советских женщин перевозили через площадь, состоялась демонстрация, какой еще никогда не было в лагере: каждый заключенный останавливался и благоговейно снимал шапку. Эсэсовцы заметили, как мы прощались, но молчали.　

Эти два преступления особенно глубоко запечатлелись в моей памяти. Но в лагере убийства советских комиссаров и офицеров были повседневным явлением. И среди палачей всегда находились те, кто уже мною назван.