По мере того как фашистские армии захватывали новые страны Европы; в концентрационных лагерях Германии все интенсивнее загружались печи крематориев. Уже через несколько дней после оккупации какой-либо страны нацисты приступали к безжалостному уничтожению всех, кто осмеливался сопротивляться их кровавому режиму. Десятки тысяч людей угонялись в Германию, в лагеря уничтожения — функционеры и члены антифашистских организаций, участники движения Сопротивления, патриотически настроенные представители интеллигенции, женщины и мужчины.　

В концентрационном лагере Нойенгамме были представлены почти все национальности. Больше всего было поляков. За ними следовали чехословаки, затем голландцы, французы и, наконец, советские люди.　

Каждый вечер новые колонны заключенных под звуки марша входили в лагерь, и всегда происходило одно и то же: в первых рядах шли более или менее сильные, за ними плелись слабые и истощенные, а в хвосте дребезжали тачки с полуживыми и мертвыми. И сразу же по прибытии в лагерь узники бежали, ковыляли или ползли к месту вечерней переклички.　

И если весь день был сплошной травлей и мукой, то все же самые жуткие минуты каждый из нас переживал после вечерней переклички. Тогда всякий раз наступала такая напряженная тишина, какой не было на протяжении дня, вплоть до того момента, когда трескучий голос дежурного по лагерю выкликал первое имя, а за ним еще длинный ряд имен заключенных— кандидатов в смертники.　

Тихий мучительный стон, молчаливое прощание с товарищами, и обреченный выходил на лагерную улицу, выкладывал перед собой миску для еды и скудное содержимое карманов. Последний взгляд на остающихся, кивок головой, и несчастные, сопровождаемые эсэсовцами с карабинами наготове, направлялись через ворота к осветительным установкам, где находился тир. Через несколько минут там раздавались выстрелы.　

Эти массовые расстрелы производились лишь в начале существования лагеря. Чтобы «работать» бесшумно, в арестантском доме было организовано истребление заключенных через повешение. Для этой цели в стенах коридора были вбиты крюки.　

Происходило это так. Жертвы загонялись в коридоры и получали приказ раздеться догола. Затем первая партия несчастных должна была подойти к стене, собственноручно накинуть себе веревку на шею, подняться на маленькую лестницу, прикрепить своими руками петлю к крюку. Затем палач-эсэсовец выбивал ногой лестницу у них из-под ног. Тех, кто не выполнял этих указаний, убивали деревянной дубиной. Эта же дубина пускалась в ход, если убийцам казалось, что смерть от повешения наступала недостаточно быстро. Когда повешенные уже не подавали признаков жизни, следующие (они были обязаны смотреть на происходившее) должны были снять с крюков своих мертвых товарищей и накинуть веревку себе на шею. И так повторялось до тех пор, пока никто из приговоренных не оставался в живых.　

Кроме этих массовых убийств заключенных нашего лагеря производилось также систематическое уничтожение людей, не содержавшихся в лагере, в том числе советских офицеров и комиссаров, а также гражданских. Наконец, в Нойенгамме казнили немецких солдат и офицеров.　

23 июля 1942 года выстрелами в затылок были убиты немецкие солдаты. И хотя эсэсовцы пытались сохранить эту казнь в тайне, нам все же удалось узнать, что расстрелянные были членами экипажа немецкой подводной лодки. Возможно (к такому выводу я пришел лишь несколько лет спустя), это был экипаж капитан-лейтенанта Принса, лодка которого, по лживому сообщению вермахта, якобы не вернулась с боевого задания.　

Однажды в сектор лагеря, занимаемого эсэсовцами, прибыли два грузовика, которые поставили в гараж. Заключенных, работавших там в качестве слесарей, мойщиков и чистильщиков, немедленно удалили. После этого из арестантского дома вывели всех заключенных, и в камеры засыпали толстый слой опилок. В сарай рядом с арестантским домом было поставлено двадцать шесть гробов. Мы решили, что готовится какой-то необыкновенный план убийств. И не ошиблись. Было приказано очистить кухонное помещение, где обычно чистили картофель. В тот вечер необычно быстро провели перекличку. Перед тем как нас распустить, дежурный объявил, что после девятнадцати часов ни один заключенный, под страхом смерти, не должен выходить из своего барака. Охрана на сторожевых башнях была удвоена. Были усилены также промежуточные посты. Глухая, тягостная тишина, которая устанавливалась обычно лишь после двадцати одного часа, наступила в этот вечер раньше и оттого казалась еще более зловещей. Хотя окна было приказано закрыть, все же каждый раздававшийся в лагере звук был ясно слышен в бараке. С напряженными до предела нервами я и некоторые другие товарищи притаились у окон, чтобы раскрыть замыслы палачей.　

Мы услышали, как из сектора, где жили эсэсовцы, вышла машина и остановилась перед арестантским домом. Быстрый, негромкий разговор. Хлопнула дверь. Около минуты было тихо. Затем глухо прозвучали пять или шесть выстрелов. Снова тишина. Через несколько минут машина уехала. Это повторялось десять раз за ночь. Один раз мы услышали душераздирающий крик, который был заглушен несколькими быстро последовавшими друг за другом выстрелами. Мы примерно смогли себе представить ужасную картину того, что произошло.　

Там, в эсэсовском секторе лагеря, они усаживали в автомашину, кто знает, под каким предлогом, пять человек, привозили их в арестантский дом и расстреливали; затем машина увозила пять трупов и привозила следующую партию.　

Утром те из нас, кто встал первыми, смогли по кровавым следам проследить маршрут, по которому автомашина ездила ночью. Однако, чтобы заключенные не могли заметить явных доказательств преступлений, эсэсовцы заставили специальную команду еще до переклички засыпать следы крови песком. Но убийцы так и не смогли скрыть это зверство. Наши товарищи, работавшие в эсэсовском гараже, обнаружили там большую лужу крови. Она была на том месте, где стояла машина, увозившая гробы из лагеря.　

Расстрелы, которые старались скрыть даже от эсэсовской охраны, были совершены унтершарфюрерами СС Редером и Енчем. Нам удалось это установить после того, как они отдали в прачечную свои забрызганные кровью мундиры. Редера, этого профессионального убийцу, через несколько месяцев удалили из лагеря, так как у него стали проявляться признаки помешательства: ему всюду мерещились расстрелянные и повешенные. Он часто бродил по лагерю как лунатик, размахивая пистолетом, и разговаривал сам с собой. Позднее нам сообщили, что его якобы лечат в санатории. Это, конечно, была ложь. Мы хорошо знали, что руководство СС уничтожало палачей, как только те становились обузой.　

Война затягивалась. В лагерь прибывали все новые и новые партии заключенных. Руководство СС было поставлено перед необходимостью открыть несколько вспомогательных лагерей и организовать команды, постоянно работавшие вне лагеря. Это было сделано всюду, где заключенные использовались на важных в военном отношении объектах, например на цементном заводе Порта Вестфалика, на подземных складах взрывчатых веществ у Нордхаузена, в Виттенберге и т. д. Тяжелая и часто вредная для здоровья заключенных работа на этих предприятиях приводила к тому, что между главным лагерем и его филиалами постоянно курсировали транспорты с заключенными. На предприятия направлялись сравнительно сильные, работоспособные люди. Их пригоняли в наш лагерь из многих стран, в том числе из Греции, Югославии и Италии. Физически слабые чахли от непривычно сурового северогерманского климата и плохого питания. Сильные должны были три-четыре недели поработать, не разгибая спины, на этой каторге по производству вооружений, пока не становились калеками.　

Как же избавлялись фашистские изверги от бесполезной для них массы неработоспособных?　

Сначала нам казалось, что это происходит каким-то таинственным образом, но скоро удалось установить: впрыскиванием яда.　

Больных и слабых заключенных переводили в специальные бараки. Когда наступала ночь и жизнь в лагере замирала, от пятидесяти до семидесяти человек (такое количество мог пропустить крематорий) перевозили в главный лазарет. В так называемой комнате ожидания несчастным говорили, что их тщательно осмотрят, просветят рентгеном, поэтому следует раздеться. Затем узников по одному впускали в амбулаторную комнату. Лагерный врач оберштурмфюрер СС[14] доктор Егер и его помощник унтершарфюрер СС Баар, прозванный Утаном за внешнее сходство с орангутангом, приступали к делу.　

Заключенный должен был лечь на операционный стол лицом вниз, и ему делали инъекцию в шейный позвонок. Смерть наступала в течение минуты. Впрыскиваемый раствор был мутно-желтого цвета и имел запах бензина. Шприца, наполненного пятью кубическими сантиметрами этой жидкости, хватало для убийства трех человек. Затем два санитара уносили мертвых в морг, откуда ночью трупы перевозили в крематорий.　

До сих пор я с ужасом вспоминаю о том времени, поскольку мне пришлось проработать санитаром в этом лазарете почти год. Я пошел туда не добровольно, а по решению нашей нелегальной лагерной партийной группы: во-первых, потому, что физически был очень слаб и мне нужно было отдохнуть, и, во-вторых, потому, что возникла необходимость поставить на эту работу надежных людей, ибо имелась возможность поддерживать заболевших товарищей, из какого бы лагеря они ни поступали, и при помощи всевозможных ухищрений спасать им жизнь. Можно было бы привести длинный список людей, спасенных таким путем. Выполнение этой задачи было постоянной игрой со смертью, и все же среди нас, коммунистов, не было ни одного, кто бы из-за этого отказался от выполнения своего долга.　

Однажды убийца Егер вызвал всех санитаров и объявил, что они должны производить инъекции. Он сделал это чудовищное предложение со всей серьезностью и «мотивировал» его следующими словами:　

— Речь идет о благодеянии для этих несчастных и больных. Совершить его — ваш человеческий долг, поскольку ничем другим им уже нельзя помочь!　

Среди нас не нашлось такого, кто бы принял это предложение, и Егер кусал губы от бешенства. Он пригрозил, что пошлет всех на виселицу, если не будем молчать. Егер был зубным врачом, однако, не имея необходимых знаний, он, не моргнув глазом, делал операции желудка, слепой кишки и другие. Его толкали на это садизм и любопытство животного. Около сотни заключенных должны были заплатить за эти операции жизнью. Путем впрыскивания яда Егер умертвил, когда я был санитаром, более двух тысяч человек. Этого палача постигла та же судьба, что и убийцу Редера. Его все чаще и чаще преследовали кошмары, которые он уже не мог заглушить алкоголем.　

…Число слабых и больных неудержимо росло в нашем лагере. Эсэсовцы стали формировать из таких заключенных транспорты численностью не менее двух тысяч человек и направляли их в лагеря массового уничтожения Аушвиц, Майданек или Люблин, где имелись огромные газовые камеры.　

Человеческая фантазия едва ли может представить себе, каким ужасным зрелищем были эти транспорты. В товарный вагон загоняли более пятидесяти человек, которые в течение четырех — шести дней пути получали бочку воды и ничтожное количество хлеба. Вагоны открывали только по прибытии на место. Грязные, больные, покрытые язвами, заключенные умирали во время этой последней в их жизни поездки. А родственникам впоследствии сообщали: погиб от катара желудка или кишок, либо ослабления сердечной деятельности, или нарушения кровообращения, или же убит при попытке к бегству.　

Для массового уничтожения заключенных использовался и так называемый внешний лагерь «Эльба». Объектом работы лагеря был канал Эльбы, называвшийся Довэ-Эльба, котроый вел от Гамбурга через Бергедорф в Нойенгамме.　

Три тысячи заключенных должны были изо дня в день наполнять баржи песком, поднятым со дна канала. Затем несколько заключенных взбирались на баржу и нагружали им деревянные и железные тачки. Эсэсовские надсмотрщики ставили к тачкам тех заключенных, которые были у них в немилости. Подгоняемые ударами плетей, несчастные катили на берег груженые тачки. Тех, кто падал от слабости, беспощадно избивали. Если после этого заключенный не поднимался, то его заталкивали в грязь и накрывали курткой. Он должен был лежать до тех пор, пока не последует команда встать. Не было почти никого, кто бы после этой процедуры не заболевал воспалением легких. Если же заключенный терял равновесие на качающихся досках и падал в воду, причем иногда на него обрушивалась груженая тачка, то его ждала смерть. Охранники не давали ему возможности вскарабкаться на берег, а заключенным было строжайше запрещено оказывать помощь. Так погибли более ста тридцати заключенных-евреев. А вообще за девять месяцев в лагере было уничтожено триста пятьдесят евреев.　

Как только узник по каким-либо причинам становился для лагерного начальства «нежелательным», его «откомандировывали» в команду «Эльбы». Эсэсовцы ставили на спине смертника крест, намалеванный желтой масляной краской, а затем приказывали бежать на цепь часовых. Несчастному оставалось либо бежать и получить пулю, либо быть разорванным собаками. Мы часто слышали, как эсэсовцы-охранники договаривались, кто из них кого из заключенных и в каком месте должен погнать на цепь часовых. На языке лагерных палачей это называлось «попыткой к бегству». Эсэсовцы, пресекавшие подобные «попытки», получали премии: дополнительную порцию сигарет, несколько марок или внеочередной отпуск.　

Таким способом с 1940 года до ликвидации команды «Эльбы» в 1943 году было убито около двух тысяч заключенных. За это время я трижды работал в команде по нескольку месяцев. Каждый день мы должны были полтора — два часа лежать в грязи. Приказ эсэсовцев гласил: при каждом выстреле немедленно бросаться на землю и оставаться в таком положении до тех пор, пока не прозвучит команда встать и продолжать работу. А кругом была только грязь — черная вонючая тина со дна канала.