В пять часов утра раздавался короткий пронзительный звонок и от барака к бараку прокатывалась команда:　

— Вставать!

Как наэлектризованные, вскакивали заключенные со своих нар. Быстро убирали соломенные подстилки и тюфяки, а затем бросались к умывальникам, чтобы вовремя захватить место. Через несколько минут в особом помещении, где на несколько человек полагался общий шкаф для мисок и ложек, мы получали завтрак: пол-литра жидкого супа и сто граммов хлеба. Не успевали заключенные опорожнить миски, как староста барака орал:　

— Становись!　

И сразу по сигнальному свистку дежурного эсэсовской охраны мы срывались с места, строились перед бараком по пять человек в ряд, и нас пересчитывали.　

Тем временем на лагерной площади играл военный оркестр, составленный из заключенных чехов. Как по мановению жезла, колонны заключенных приходили в движение и маршировали к площади. Когда последняя колонна становилась на место, раздавалась команда:　

— Смирно!　

Старосты бараков рапортовали эсэсовцам — начальникам блоков о численном составе бараков, а те докладывали об этом дежурному начальнику лагеря. Затем раздавалась команда:　

— Лагерь, смирно! Шапки долой!　

Эсэсовцы тоже должны были стоять навытяжку. Команда «Шапки долой!» давалась, конечно, только нам. Дежурный начальник лагеря рапортовал о количестве заключенных коменданту или его заместителю. После этого следовал приказ:　

— Шапки на голову! Рабочим командам построиться!　

Каждый заключенный был зачислен в одну из рабочих команд, обслуживавших военные предприятия, расположенные вокруг лагеря. Команды состояли большей частью из рабочих разных специальностей. Были специальные команды для внутрилагерного обслуживания: сапожники, портные, рабочие кухни. Через несколько минут под звуки марша колонны начинали двигаться к месту работ.　

Вскоре площадь пустела. Лишь там и сям лежали люди. У них не было сил, чтобы идти на работу со своими товарищами. Иногда на земле оставалось столько заключенных, что лагерная площадь напоминала поле битвы.　

Через некоторое время появлялись особые колонны узников с маленькими плоскими тележками и подбирали своих несчастных товарищей. Их сваливали один на другого и увозили в лазарет. Там под надзором дежурного эсэсовца санитар из заключенных отбирал тех, кого считал возможным подлечить. Количество таких заключенных всегда зависело от того, сколько в данный момент было свободных мест в лазарете. Остальных, в том числе и еще живых, отправляли в морг.　

Тем временем другие заключенные принимались за каторжную, изнуряющую работу.　

В двенадцать часов снова производили перекличку, после чего объявляли часовой перерыв, во время которого каждый заключенный получал литр баланды. В ней плавало несколько кусочков брюквы или какой-либо другой зелени, иногда пара листиков кислой капусты. Изредка давали перловую кашу или нечищенный картофель с ложкой кислого творога. Затем от часа дня до шести вечера заключенные снова работали.　

Условия, в которых приходилось работать, были в различных командах неодинаковыми, и хотя эсэсовская охрана требовала максимально высоких темпов работы, все же время от времени попадались и «хорошие» надзиратели. Это были эсэсовцы, в которых еще теплилось нечто вроде остатков человечности, и они не так сильно били и погоняли нас. На военных предприятиях надзор за заключенными осуществляли штатские, большей частью члены НСДАП. Им были подчинены некоторые заключенные-специалисты, назначенные старшими рабочими или капо. Однако общий надзор над всей командой осуществляли охранники-эсэсовцы.　

Из работавших вне лагеря самой большой была команда, занятая на очистке одного из каналов Эльбы. В ней насчитывалось несколько тысяч заключенных, и ее сопровождала рота эсэсовских охранников. Начальник команды, обер- или хауптшарфюpep[13], имел неограниченное право распоряжаться жизнью каждого узника. «Команда Эльбы», как ее называли в лагере, пользовалась самой дурной славой. Не проходило и дня, особенно с 1942 года, когда при возвращении вечером в лагерь не приходилось бы тащить с собой по крайней мере двадцать трупов и столько же полуживых заключенных.　

К семи часам вечера команды под звуки оркестра возвращались в лагерь. Сведенные в сотни, заключенные маршировали по пятнадцать человек в ряд, сняв шапки и вытянув руки по швам. Каждый капо должен был, как и утром, доложить дежурному название и численность команды. И горе ему, если он ошибался. Затем колонны распускали, и заключенные тотчас устремлялись к местам построения у своих бараков, чтобы успеть к перекличке. Час и больше, в любую погоду, стояли смертельно усталые узники, ожидая разрешения разойтись.　

До двадцати одного часа заключенные имели так называемое свободное время, тогда же получали и ужин. Однако использовать свободное время можно было лишь в том случае, если начальник блока не назначал штрафных работ или занятий «спортом». После вечерней переклички начальники блоков, то есть всемогущие эсэсовцы, покидали лагерь, и наконец наступали минуты, когда мы могли свободно разговаривать друг с другом. В это время нам удавалось обсудить политические события. Однако приходилось всегда быть начеку, чтобы в случае необходимости переменить тему разговора: в лагере было много шпиков, доносчиков и провокаторов.　

Однако такие вечера выдавались не часто. С 1941 года наше так называемое свободное время нарушали ежедневные воздушные тревоги. Иногда сирены завывали по четыре раза. Если это было ночью, то заключенных загоняли в подвалы крупных бараков. Во время воздушной тревоги эсэсовские части приводились в состояние боевой готовности. Охрана усиливалась. Вокруг лагеря устанавливались посты пулеметчиков. Освещение заряженных электрическим током заборов из колючей проволоки выключалось. Мы знали, что на случай массовых побегов заключенных или паники эсэсовцы держали наготове новейшие огнеметы.　

Согласно внутреннему распорядку по воскресеньям мы должны были работать только до полудня, однако соблюдение этого правила зависело от настроения коменданта. Фактически в воскресные дни мы работали так же, как и в будни. Если когда-либо в воскресенье после обеда удавалось освободиться, то происходили внеочередные переклички, во время которых отбирались большие партии больных и слабых. Из них формировались транспорты для отправки в газовые камеры лагерей Аушвица (Освенцима) или Люблина: в нашем лагере не было печей для массового уничтожения людей.　

Несмотря на нескончаемую цепь лишений, преследований, душевных мук и физических страданий, среди нас было мало таких, которые шли на самоубийство. Лишь очень немногие, будучи доведены зверствами до грани безумия, накидывали себе веревку на шею либо бросались на заряженную током колючую проволоку. В сердцах заключенных неугасимо горел огонек надежды на свободу, который, несмотря ни на что, укреплял наши силы.　

Нас, коммунистов, воодушевляло марксистско-ленинское мировоззрение. Оно придавало нам непоколебимую уверенность, что придет время, когда с фашизмом будет покончено и настанет день нашего освобождения. Мы скоро поняли, что этот день не так уже далек, когда узнали, что зарвавшиеся властители Германии вероломно напали на Советский Союз. Мы не только надеялись, нет, мы знали, что теперь фашистские армии неминуемо будут разбиты. И эта уверенность придавала нам мужество и силы.