Разнообразные методы уничтожения заключенных в нацистских концлагерях, о которых до сих пор шла речь, были неофициальными, поскольку не фиксировались в инструкциях, а были «частной инициативой» фашистских извергов. Что касается официальных методов, носивших не менее жестокий характер, то их точно определяли в правилах лагерного распорядка под рубрикой «наказания».　

Существовало пять видов наказаний. Самое мягкое — двадцать пять палочных ударов. Оно назначалось за все виды «недисциплинированности», например за плохое приветствие.　

Если кто-либо совершил так называемый проступок, то эсэсовец отмечал номер и имя заключенного и доносил на него. Провинившиеся должны были в день рапорта о наказаниях, который обычно отдавался два раза в неделю, построиться перед помещением дежурного по лагерю лицом к стене барака. Затем заключенный входил в канцелярию и докладывал:　

— Заключенный номер… явился.　

Дежурный начальник лагеря или его заместитель орал:　

— Какой проступок совершил?　

— Я курил на работе!　

— Двадцать пять палочных ударов, вон!　

Кто отделывался этим, считал себя счастливым, ибо нередко можно было дополнительно «заработать» пощечины или удары плетью по лицу. Если заключенный осмеливался оспаривать «проступок», то горе бедняге: его избивали до тех пор, пока он не валился с ног.　

Рапорты о наказаниях назывались в лагере «платежными днями». А о том, чтобы мы всегда побольше «получали платы», заботились одетые в эсэсовскую форму твари. Они соревновались в доносах на заключенных. Особо «отличившиеся» получали поощрения: внеочередные отпуска, а в некоторых случаях даже крест за боевые заслуги.　

Для наказания палками и плетьми было построено специальное сооружение, так называемый козел. Это было приспособление высотой в метр. Заключенный должен был лечь на него так, чтобы тело в его задней части образовало угол; ноги ему зажимали особым приспособлением, а вытянутые руки привязывали кожаными ремнями. В таком положении нельзя было даже пошевелиться. Направо и налево от «провинившегося» становились два эсэсовских палача, вооруженные один кожаной плеткой, другой бамбуковой палкой. Эсэсовцы били сильными, размашистыми ударами. Избиваемый должен был громко считать каждый удар. Если он сбивался со счета или замолкал от боли, то палачи наносили удары сверх предписанного количества или сами начинали считать сначала. Если заключенный терял сознание, то его обливали водой до тех пор, пока он не поднимал голову.　

Другим наказанием было вздергивание на дыбу. Это одна из самых жестоких средневековых пыток. Заключенному связывали руки за спиной и вздергивали за руки на крюк. В таком положении его оставляли висеть от тридцати до пятидесяти минут. Мучения, испытываемые при этой пытке, невозможно передать словами.　

От рывка при вздергивании плечевые суставы выворачивались. Это нарушало кровообращение, дыхание становилось тяжелым. Веревки или цепи глубоко впивались в тело, руки начинали неметь. Через несколько минут боль настолько усиливалась, что во рту появлялась пена, а на лице выступал обильный пот; перед глазами плясали красные круги. Чтобы не закричать, приходилось до крови кусать губы. Для усиления этих и без того нечеловеческих мук палачи время от времени подталкивали несчастного или привязывали к его ногам тяжелую гирю. Многие узники, подвергшиеся этой пытке, нередко умоляли эсэсовцев пристрелить их, но те только ухмылялись. Жертвы лишь тогда получали некоторое облегчение, когда впадали в глубокий обморок.　

Мне пришлось однажды висеть на дыбе двадцать минут.　

Когда время истекало и заключенного развязывали, он вновь корчился от ужасной боли, ибо кровь опять приливала в омертвевшие члены. Нередко последствиями этой пытки были постоянное растяжение сухожилий или паралич.　

Я часто бывал свидетелем того, как заключенные получали двадцать пять палочных ударов, а затем вздергивались на дыбу. Раны, полученные в результате двойного наказания, были настолько тяжелыми, что истязуемые уже не могли от них оправиться и умирали через несколько дней. Я никогда не видел, чтобы заключенных, получивших ранения, направляли в лазарет. Иногда нам, на свой страх и риск, удавалось оказать им врачебную помощь: это было частью работы по сопротивлению.　

Третий вид наказания — арест; к нему, как правило, приговаривали на срок не меньше месяца. Заключенного запирали в маленькую, пустую, почти совершенно темную каморку. Он получал хлеб, воду и лишь иногда немного теплого супа. Зато его ежедневно подвергали издевательствам, целыми сутками не давали пищи, заковывали в кандалы, подвешивали за руки на крюк.　

Четвертым видом наказания было назначение в штрафную роту. Еще во время пребывания в Заксенхаузене я кое-что узнал о положении заключенных в этом подразделении, однако лишь в Нойенгамме получил о нем более полное представление.　

Штрафники размещались в бараке, отделенном от остального лагеря забором из колючей проволоки. Они должны были выполнять особо тяжелые работы и получали при этом меньше пищи, чем мы. После возвращения вечером с работы они подвергались беспрерывным придиркам и преследованиям. При суровом климате, свойственном этой части Северной Германии, заключенные, организм которых был ослаблен в результате многолетнего пребывания в концлагере, гибли от непосильного труда и лишений. В Нойенгамме смертность была еще выше, чем в Заксенхаузене.　

Если заключенному все же удавалось выжить в штрафной роте и его должны были освободить по истечении назначенного срока, то он в обязательном порядке являлся к начальнику лагеря или коменданту. Его спрашивали, хорошо ли с ним обращались. Если он, несмотря на то что превратился в скелет и был истерзан, не отвечал «да», то срок пребывания в штрафной роте продлевался. Некоторым заключенным, явившимся к лагерному начальству с большими гноящимися ранами, оборванными и грязными, цинично говорили:　

— Стань сначала приличным человеком, тогда мы сможем еще раз поговорить о твоем освобождении!　

Такое напутствие было равносильно смертному приговору. Несмотря на безвыходное положение, большинство заключенных до последней минуты ожесточенно боролись за жизнь. Но лишь одиночкам удалось вырваться живыми из этого ада благодаря помощи нелегальной партийной группы.　

Наконец, пятым видом наказания была смертная казнь через повешение, проводившаяся публично. Посреди лагерной площади устанавливалась передвижная виселица. Вокруг нее должны были построиться все заключенные. Затем приговоренного, закованного в кандалы, подводили к виселице, и комендант лагеря или его заместитель зачитывал приговор. После этого заключенный должен был подняться на помост, и ему накидывали петлю на шею. Нажатием рычага эсэсовец выбивал доску из-под ног несчастного. Казненного оставляли висеть от пяти до восьми минут, после чего заключенные должны были его развязать и положить под виселицей. Затем один из эсэсовцев подходил к казненному и стрелял в него. Это цинично называлось «актом милосердия».　

Когда я рассказываю о пережитом в концентрационном лагере, меня часто спрашивают, какой вид смерти был самым жестоким. Я всегда отвечаю: смерть от голода.　

Каждому заключенному угрожала смерть от голода. Уже через несколько дней после пребывания в лагере наступала первая стадия голодания: чувство голода становилось прямо-таки болезненным, жадность к еде не ослабевала даже тогда, когда удавалось наполнить желудок больше обычного. Через несколько недель у заключенного наступал быстрый упадок сил, сопровождаемый болями в мускулах, суставах, ревматизмом и фурункулезом. Между тем алчность к пище возрастала в такой степени, что он мечтал лишь о капусте и брюкве. Только величайшим напряжением воли можно было сохранить в таком состоянии надежду на лучшие времена. В этой второй стадии голодания находилось подавляющее большинство заключенных. Тот, у кого не хватало силы воли, неизбежно переходил в третью и последнюю стадию. Она наступала, когда заключенный становился настолько слаб, что уже не мог работать. Тогда его переводили в карантинный барак, который назывался «домом покойников». Внутри барака вдоль стен и посередине размещались трехэтажные покрытые соломой нары. Не было ни столов, ни скамеек. Помещение было забито тяжело больными и обессилевшими заключенными. В бараке нечем было дышать. Раздавались стоны и кашель. Слышалось хрипение умирающих.　

Необходимо особо подчеркнуть, что истребление людей в концлагерях имело место задолго до того, как оно нашло свое теоретическое обоснование в нацистской идеологии.　

В этой связи я хочу напомнить о так называемых боксхеймских документах, которые задолго до прихода Гитлера к власти вызвали в Германии бурю возмущения своими бесчеловечными требованиями. Правда, тогда руководящие нацистские круги утверждали, что в этих документах выражено только личное мнение некоторых членов национал-социалистской партии и они не отражают линии НСДАП. Однако политика этой партии, проводимая ею с момента захвата власти, достаточно наглядно доказала, что уничтожение «нежелательных элементов» уже тогда было составной частью ее программы.　

В боксхеймских документах содержалось требование умертвить всех, кто не может себя прокормить: слабых, престарелых, имеющих плохую наследственность, калек. Все они должны были проявить «мужество» и «добровольно» уйти из жизни, чтобы не становиться обузой для третьего рейха. Это варварское требование дополняла особая статья, в которой говорилось, что государство должно «помочь» тем, кто не может проявить такое «мужество».　

Среди заключенных в Нойенгамме было несколько врачей и других медицинских работников, которые отказались впрыскивать яд людям, находившимся в домах престарелых, калек и в психиатрических больницах.　

В концлагере существовало правило: каждый заключенный, становившийся из-за упадка сил, болезни или ранения неработоспособным, рассматривался как «обуза». Для такого нацистское государство считало излишним выделять более чем скудную еду, и его хладнокровно умерщвляли методами, о которых речь пойдет дальше.