Самая бесчеловечная и отвратительная жестокость процветала в бараке штрафной роты, находившемся рядом с еврейским бараком.　

Если в целом лагерная жизнь была медленным умиранием, то штрафную роту можно было назвать адом в аду. Туда могли направить заключенного за малейшее нарушение лагерного распорядка. Но бывало и так, что в нее попадали без всяких на то оснований. Штрафную роту называли также «командой смертников».　

Штрафники ежедневно проделывали двенадцатичасовую бессмысленную работу, истощавшую душу и тело. Заключенные, например, должны были непрерывно тянуть вокруг строевого плаца тяжелый, наполненный камнями железный каток, а сидевший на катке капо[11] время от времени колотил их палкой.　

Одна команда штрафной роты работала по очистке лагерных уборных. Я видел собственными глазами, как по приказу эсэсовского надзирателя заключенные должны были черпать жижу из уборной своими фуражками. Другая команда непрерывно перевозила умерших из морга и лазарета в крематорий.　

Все работы в штрафной роте производились с применением самых грубых методов принуждения. Зато дневной паек штрафников был урезан на одну треть, так что каждого из этих несчастных непрерывно терзал голод. Все это дополнялось систематическими истязаниями, которые для устрашения остальных заключенных производились публично и по любому поводу (например, заключенных подвешивали за связанные за спиной руки или избивали на специальной плахе плетьми).　

Многие заключенные, погибшие в штрафной роте, может быть, перенесли бы эти адские мучения, если бы они по крайней мере в бараке могли немного отдохнуть. Однако староста блока, специально для этой цели отобранный эсэсовцами, не позволял им отдыхать.　

В период моего пребывания в Заксенхаузене старостой блока был уголовный преступник Кранкеман. Мне иногда приходилось слышать предсмертные крики его жертв, когда он струей воды из шланга бил в грудь этих несчастных до тех пор, пока они не падали замертво. Кранкеман получал указания от эсэсовцев и выполнял их точнейшим образом. Во всех замыслах Кранкеману помогали два помощника по бараку, не уступавшие ему в извращенной жестокости. Когда Кранкеман получал от эсэсовцев указание прикончить кого-либо из заключенных, то он запирал их, иногда несколько человек сразу, в помещение, известное в лагере под названием «чулан для метелок». Это была каморка в два квадратных метра, без окон и с наглухо задраенной дверью. Заключенные умирали мучительной смертью от удушья. Других он умерщвлял, засовывая их головы в чан с водой. Третьих он ночью вешал на балке в уборной, а утром объявлял, что они покончили жизнь самоубийством. «Самоубийство», «ослабление сердечной деятельности» и «застрелен при попытке к бегству» — вот типичные объяснения причин смерти, которые давались родственникам убитых.　

Позднее, в 1942 году, когда меня уже не было в Заксенхаузене, я узнал от двух товарищей, которые были переведены в лагерь Нойенгамме в качестве переводчиков, что убийца и палач Кранкеман был перемещен в Аушвиц (Освенцим), но там его опознали заключенные и убили. Некоторое время спустя его труп был найден в выгребной яме при чистке уборной. Его судьи остались неизвестными. Лагерное начальство даже не пыталось их разыскивать.