Однажды мои друзья, уже давно находившиеся в Заксенхаузене, сказали, что меня собираются перевести в штрафную роту. Чтобы избежать этого, необходимо было непременно попасть в транспорт, через несколько дней отправлявшийся в Северную Германию для строительства нового лагеря.　

Товарищи, работавшие в канцелярии, сделали так, что однажды утром меня вызвали и приказали вместе с другими построиться на площади. Мне сунули немного сигарет, продуктов, и вот я уже стоял среди тысячи заключенных, готовый в путь. Транспорт — это слово имело в лагере зловещий смысл. Узники никогда не знали, куда их отправят. Они боялись, что на новом месте им будет еще хуже, и ломали голову над тем, что их ждет. Всегда теплилась надежда, что и там будут люди, с которыми можно найти общий язык.　

Нас затолкали в вагоны для перевозки скота. Началось путешествие в неизвестность. Большинство заключенных были поляки и чехи. В течение трех дней пути мы не получали пищи. В Бергедорфе, около Гамбурга, мы покинули вагоны и направились пешком в Нойенгамме.　

Этот марш означал для многих смерть: двести сопровождавших нас эсэсовцев без помех творили зверства. Они беспощадно колотили прикладами карабинов по головам заключенных, особенно шедших с краю. Начиналась беготня, ожесточенная борьба за места в середине колонны. И в этой спровоцированной сутолоке непрестанно раздавались выстрелы. Убитых и раненых мы должны были тащить с собой. Когда колонна вошла в маленькое село Нойенгамме, на улице не было ни одного человека. Все попрятались по домам, и лишь наиболее храбрые стояли у окон, о чем можно было догадаться по колышущимся занавескам.　

Так мы дошли до огромного болотистого поля, на котором строился лагерь. Около трехсот заключенных прибыли сюда за несколько дней до нас и возвели два барака и навес, под которым стояли две полевые кухни. Марш стоил нам двадцать убитых и шестьдесят раненых. Мы положили раненых на мокрую болотистую землю, и никто не мог оказать несчастным помощь. Многие из них наверняка остались бы в живых, если бы был перевязочный материал. Однако эсэсовцы бесстрастно взирали на страдания людей и рычали:　

— Так и должно быть! Это научит вас дисциплине!　

Когда настала ночь, холод заставил нас сбиться в кучу. Так под открытым небом мы пробыли до утра. Мой товарищ Рихард Лоренц, стуча зубами от холода, прошептал:　

— Слушай, Фриц, недалеко отсюда находится лагерь Эхтервеген, в нем не хуже, чем здесь. Но там лишь немногие выдерживают больше года. С нами наверняка будет то же самое.　

Я, дрожа от холода, постарался ободрить его:　

— Не отчаивайся, Рихард, мы должны пережить все это!　

Я почувствовал, как он посмотрел на меня в темноте недоверчивым взглядом, и сказал:　

— Подумай, Рихард, сколько песен было сочинено заключенными, бывшими до нас в этом аду. Вспомни слова: «…после всех бедствий нам снова сияет утренняя заря!»　

Местность, на которой строился лагерь, представляла собой болото, окруженное рвами с водой. Здесь часто шли дожди. Гонимый холодным морским ветром, дождь хлестал в лицо и проникал сквозь тонкую тиковую одежду. Изо дня в день по колено в грязи, с раннего утра до позднего вечера мы метр за метром осушали почву, привозили щебень, песок и цемент, бетонировали площадки для будущих бараков.　

Охранявшие нас эсэсовцы были одеты в дождевые плащи и непромокаемые высокие сапоги. Они всегда держали наготове длинные плети, и на того, кто пытался хоть немного передохнуть, сыпались безжалостные удары. А тот, кто падал от слабости, немедленно погибал: тяжелые сапоги охранников зверски топтали его, и часто треск костей заглушал хрипение умирающих. Дважды в день нам выдавали пищу. Она состояла из безвкусного теплого водянистого супа, пятисот граммов заплесневелого хлеба и мизерного количества мармелада или маргарина. Не проходило дня без того, чтобы кто-нибудь не умирал. Многие предпочитали смерть этому мучительному существованию. Они бежали на цепь сторожевых постов, и их поражал выстрел охранника. Счастливы были те, кого убивали сразу. Раненые лежали по нескольку часов в грязи, мучаясь и не получая помощи, пока смерть не приносила им избавления. За два месяца в лагере погибло свыше двухсот пятидесяти заключенных.　

Чем быстрее разрастался лагерь, тем более неотложной для немецких политических заключенных становилась задача — занять надежными товарищами как можно больше важных постов в лагерном управлении. Мы знали по опыту, что движение Сопротивления в лагере, даже если оно и является пассивным, не может быть успешным без источников информации. Посты, на которые мы хотели поставить наших людей, были следующие: староста лагеря, старосты бараков, санитары в лазарете, рабочие кухни, продовольственных складов, сапожной и портняжной мастерских, служащие канцелярии и должности капо на всех сколько-нибудь важных участках.