**
Скажу прямо, кормят в СБЦ… прям хорошо, плотненько так. Дирекция, видимо, додумалась провести все необходимые анализы, прежде чем выдавать паёк мне — первому задержанному ими человеку, — так что с едой никаких сюрпризов или проблем не возникло. А то, что на вкус этот синтетический перекус напоминает размоченную в воде картонную коробку… ну, печально, конечно. Но это же не навсегда, верно? Рано или поздно я выберусь из этого «гостеприимного» места, и тогда уж устрою себе настоящий пир, где не будет ни намёка на тюремный рацион.
Да, выберусь, конечно — тут и сомнений быть не может. Вот только главное — не забыть прихватить с собой материалы всех проведённых ими анализов. Мне ведь в ближайшее время придётся плотно сидеть на инопланетных технологиях и продуктах: человечество до полноценного экспорта своих товаров созреет ещё очень не скоро. Так что, хочешь не хочешь, а придётся обшиваться в ателье для азари и трескать совместимые продукты.
А для этого жизненно необходимо иметь на руках железобетонные данные: что из этого всего безопасно и в каких дозировках, а к чему лучше и вовсе не прикасаться, если не хочешь свести знакомство с местной медициной раньше времени. В конце концов, мой организм и его анализы — это единственная база данных по человеческой биологии, доступная мне здесь и сейчас, и было бы верхом глупости позволить этой ценнейшей информации пылиться в архивах СБЦ.
— Следователь Край, — с напускной вежливостью кивнул я, чуть склонив голову. — Смотрю, ваша аллергия на моё общество наконец-то прошла. Приятно видеть вас в полном здравии.
Я растянул губы в широкой, немного хулиганской улыбке и, чуть понизив голос до театрального баса, заговорил о себе в третьем лице:
— И в чём же вы намерены обвинить этого несчастного ребёнка сегодня? Надеюсь, речь пойдёт о чём-то куда более захватывающем, чем скучные обвинения в невозможном? Давайте обсудим что-то по-настоящему новое. Как вам теория, что протеане на самом деле сгинули не от эпидемии или войн, а от рук взбесившегося, бесконечно нелогичного искусственного интеллекта?
Турианка, которую какая-то «светлая» голова из командования СБЦ назначила одним из моих постоянных собеседников, прищурилась, изучая меня так, словно я был неисправным механизмом.
— Допустим, — сухо отозвалась она. — Но где в этой эпической истории ты?
Я театрально развёл руками, чувствуя, как в груди просыпается азарт.
— О, я об этом ни на секунду не задумывался, но раз уж мы претендуем на звание великих злодеев… По законам жанра я просто обязан назваться как-нибудь пафосно. Например, Предвестник — Предвестник вашего неизбежного уничтожения! Аррр!
Я издал короткий, гортанный звук, имитирующий угрожающий рык, и тут же рассмеялся, подавшись вперёд. Турианка даже не отреагировала. Вместо этого в её глазах промелькнуло что-то пугающее, заставившее мою улыбку медленно угаснуть. Кажется, сейчас начнётся то, что я слышу весь день, каждый день.
— То есть, — негромко, но с железной отчетливостью произнесла она, — ты только что официально признал, что готовил теракт на Цитадели?
— Мы ведь почти неделю назад уже договорились с вами о терминах, разве нет? — напомнил я, едва удерживаясь от того, чтобы не закатить глаза. — Вы тогда ещё с кулаками на меня кинулись, если память мне не изменяет. Напомню вам, уважаемая: если бы я на самом деле планировал нечто подобное, это было бы не терактом, а сугубо профессиональной диверсионной атакой в политическом и, что важнее, логистическом центре противника. Есть огромная разница между хаотичным разрушением ради страха, запугивания и неизбежным ударом возмездия с целью нанесения неприемлемого урона бессовестному агрессору.
— Это одно и то же, — буркнула Край, даже не потрудившись скрыть своего раздражения. В её голосе слышался металлический скрежет, характерный для турианцев, когда те чувствуют, что над ними издеваются.
Я не остался в долгу и подался вперёд, понизив голос до доверительного шёпота:
— Хм… интересно. Правильно ли я понимаю, что вы, как верный гражданин Турианской Иерархии, сейчас фактически обвиняете легендарного Патриарха Деседиса в том, что он — кровавый палач, убийца и мерзкий террорист? Учитывая масштаб его «спецопераций», конечно же.
Край дернулась, будто от пощёчины. Её челюсти сжались так, что я услышал сухой щелчок жвал.
— Достопочтимый Деседис — герой нашего народа! Он пример для всех нас! — чеканно произнесла она, почти рыча от праведного гнева.
Я невинно пожал плечами, наслаждаясь моментом.
— Но тогда возникает занятная логическая коллизия, Край. Либо ваше определение терроризма в корне неверно, либо вы прямо сейчас признаёте использование двойных стандартов. В первом случае ваше обвинение в мой адрес становится абсолютно бессмысленным. Во втором… что ж, если Иерархия может себе позволить двойные стандарты, то и мы имеем полное право на свою долю двойной морали. Кто мы такие, чтобы спорить с великими?
— Ты…
— К слову о двойной морали… Если вы считаете терроризм достойным деянием для своих героев, то становится понятно ваше поведение около ретранслятора 314… Пока Совет не видит — вторгнуться под надуманным предлогом, захватить плацдарм, запугать «новичков», чтобы не смели рыпаться, и провозгласить их карманными пыжаками… Да… восхитительно. Человечество просто обязано взять этот принцип на вооружение и…
— ЗАТКНИСЬ!!! — проорала турианка. Она вскочила со стула и отбежала в угол комнаты; постояв там, подрагивая всем телом, она как-то неуверенно, нехотя обернулась и неспешно вернулась на своё место.
— Не знаю, зачем вам это, но честно, я могу вновь повторить всё то, что уже говорил ранее, и даже в том же порядке. Просто возьмите прошлый отчёт — и не парьтесь.
— Это я здесь задаю вопросы!
— Хорошо, задавай…
Спустя сорок минут турианка, чьё лицо из-за прилива крови приобрело пугающий серовато-белесый оттенок, буквально вылетела из допросного помещения. Она едва дождалась момента, когда в дверях показался сменщик, и поспешила ретироваться, явно опасаясь, что ещё пара минут — и она утратит остатки своей хвалёной армейской дисциплины.
— О, новое лицо! — я просиял, приободрившись. — Если вы пришли с тем же набором безумных вопросов, на которые я уже отвечал, то могу сэкономить нам обоим время и повторить прошлые ответы слово в слово. Поверьте, я за эти дни процитировал их так часто, что они впечатались в память намертво. На вашем месте я бы просто взял готовый протокол из архива, приложил к нему свою подпись и выдал за нашу беседу. А в освободившееся время — право слово, сходите почитать какую-нибудь добрую книгу и выпейте чашку хорошего травяного настоя.
Входящая женщина, высокая азари в строгом, явно форменном облачении незнакомого кроя, окинула меня холодным, проницательным взглядом. Судя по её осанке, манере держаться и едва уловимому ореолу власти — это была матрона. Она не реагировала на мою болтовню, словно звук моего голоса был лишь фоновым шумом.
— У меня иная цель, — отрезала она, подходя к столу и активируя голографический терминал на инструментроне. — Мне стало известно, что задержанный представитель неизвестного ранее вида, человек Марк, имеет следы воздействий Объятий Вечности и…
Я перебил её, картинно всплеснув руками — благо уже пятый день как перестали использовать кандалы, — и в голосе моём зазвенели нотки возмущённого праведника:
— А! Так вы из отдела собственной безопасности? Вот уж кого я действительно поджидал с нетерпением! Вы не представляете, матрона, какой здесь творится произвол. Местные девы, видимо, совсем одичали от скуки и теперь занимаются откровенными непотребствами прямо в служебное время, пытаясь выдать свои «обнимашки» за серьёзные следственные мероприятия. Я уже думал подавать официальную жалобу на домогательства, но в тот день турианка Край, которая выдаёт себя за следователя СБЦ, устроила безобразное избиение ребёнка, и мне стало не до бюрократических процедур… из-за потери сознания.
— Если вы ведёте речь об инциденте недельной давности, то нет, меня интересует отнюдь не он. То мероприятие было частью официального расследования и задокументировано по всем строгим правилам, — моя собеседница неопределённо качнула головой. — Не уверена, что эта информация скажет вам что-нибудь, но я — юстицар, и…
— И вы здесь в частном порядке, — я понимающе кивнул, прервав её на полуслове. — Чем же я могу быть вам полезен, «сестра»?
Азари вонзила в меня продолжительный, абсолютно нечитаемый взгляд. Судя по всему, использование этого архаичного, почти забытого обращения стало для неё полной неожиданностью: в нынешних реалиях оно трактовалось скорее не в родственном, а в глубоко религиозном, сакральном смысле. Учитывая то, кем она работала или, точнее, служила, это должно было породить целый ворох смыслов.
— Я узнала, что ваши нервные окончания недавно испытали на себе своего рода «неправильные» объятия вечности и…
— Правда? А я-то, наивный, списал всё на последствия ежедневных многочасовых допросов о вещах, о которых не имею ни малейшего представления, — я позволил себе горькую усмешку. — Но, право слово, мне здесь и сейчас нечего вам ответить. Вся моя единственная надежда — лишь на прибытие посла: быть может, хотя бы он сможет положить конец этой бесконечной профанации.
— Мы могли бы поговорить позже, после того как вы сможете покинуть эти стены, — собеседница моя была не то подчеркнуто вежлива, не то уловила некий скрытый смысл, который я, признаться, и не собирался вкладывать. Ответил я совершенно бездумно, на чистом автомате, и этот самый автомат, как мы видим, ожидаемо дал сбой… Или же я от этих допросов уже начинаю видеть те смыслы, которые изначально отсутствовали в словах, но которые кому-то очень надо увидеть.
— За спрос не бьют в нос… — я небрежно пожал плечами, стараясь придать голосу уверенности, которой на деле не чувствовал. — Но тогда вам придётся либо самой озаботиться нашей встречей, либо хотя бы оставить свой номер.
— Эм… оставить номер? — азари на мгновение замерла, не до конца понимая этот оборот, свойственный земной культуре, но чуждый здешним реалиям.
— Ну да, чтобы я мог связаться с вами, позвонить, — пояснил я.
— Насколько мне известно, у вас нет омни-инструмента, по крайней мере, в описи изъятых личных вещей его не значилось, — юстициар продемонстрировала пугающую осведомлённость в деталях моего дела. — И как, позвольте узнать, вы предлагаете мне передать вам контакт?
— У каждой учётной записи есть уникальная последовательность в тридцать шесть символов, она видна в настройках профиля, если заглянуть в раздел «о системе», — я попытался упростить задачу, по аналогии с тем, как объяснял нашим нетехническим специалистам, что им надо нажать, чтобы «всё заработало». — Если вы владеете навыками каллиграфии, то просто выпишите эти символы на клочке бумаги. Для меня этого будет более чем достаточно.
— Я не имею права передавать вам что-либо, сожалею. Это прямое требование протокола СБЦ, и я не могу его нарушать, — отрезала она, и в её голосе промелькнули стальные нотки и… сожаление.
— В конце концов, это нужно вам, не мне, — я вновь пожал плечами, стараясь выглядеть максимально равнодушным. — Это всё, что вы хотели обсудить?
После этой неожиданной гостьи «конвейер дури» продолжился с прежним усердием, так что только через трое суток — или я уже окончательно запутался в днях? — вместо привычного утреннего допроса мне молча вернули всё имущество, изъятое при задержании. Офицер, не потрудившись особо объясняться, коротко бросил, что я свободен, и меня вежливо, но решительно выставили за дверь. Буквально — за дверь: вывели за пределы здания и оставили в одиночестве.
Теперь я стою на широких ступенях, ведущих к основному комплексу СБЦ, и пребываю в крайне странном состоянии духа, которое едва ли можно назвать радостью. За эти дни я как-то невольно привык к давящему фону: к тому, что за дверью всегда кто-то, кто хочет задать очередной нелепый вопрос или выдвинуть ещё более странное обвинение. А тут — раз — и всё оборвалось. Я остался наедине с собой, окружённый чужим, гудящим жизнью городом, и эта внезапная тишина в голове кажется куда пугающей, чем бесконечные допросы.
— Может быть, в самом деле, дождаться посла и подать жалобу?
Спускаясь по широким ступеням от монументального здания СБЦ, я задумчиво оглядывался по сторонам, стараясь сохранять невозмутимый вид и не обращать внимания на то, как прохожие — те, что ещё секунду назад куда-то отчаянно спешили по своим делам, — вдруг сбавляли шаг и откровенно пялились в мою сторону.
Особенно сильно смущал приглушённый, но отчётливо слышимый шёпот:
— Глянь, это что, человек? Тот самый, про которого в сети сейчас все говорят?
— Тише ты, — прошипел в ответ резкий, раздражённый голос, — знаешь же, как шеф бесится из-за этой утечки.
Я с трудом поборол желание поёжиться, чувствуя на затылке колючие взгляды. Осведомлённость местных заставляла нервничать: в 2157 году человек в здешних секторах был редким, почти экзотическим явлением. С чего бы меня обсуждать? Я же не знаменитость.
Идя пешком, так как возможности оплатить транспорт у меня не было, я с интересом разглядывал окружающие пейзажи и размышлял над тем, что чуждый инопланетный город почему-то выглядит удивительно привычно. Нет, тут было много всякого, но в целом — не было вообще ничего такого, что бы прям удивило.
Минут через пятнадцать я дошёл до нужного здания и порадовался, что интересующая меня мастерская уже работала. Я не стал рассусоливать и вошёл внутрь. Что особенно мило — дверь была классической, открывающейся вбок, и над ней даже был колокольчик, который и звякнул, оповещая о моём появлении.
— Здравствуйте, что мы… — начала было говорить мелкая азари-ребёнок, которая рассматривала что-то, лежащее на прилавке, и заговорила ещё до того, как подняла голову. Увидев меня, она пискнула: — М-мам! В-выйди!!!
Когда из подсобного помещения вышла явная матрона, ребёнок резко успокоился и теперь смотрел на меня с нескрываемым интересом — словно и не было её несколько заполошного вскрика.
— Я Марк, я оставлял заказ, ячейка №13, — произнёс я с улыбкой, потому что уже знал: мимика у нас довольно похожа, и меня поймут правильно.
— Принеси коробку, — распорядилась азари, и ребёнок, удивлённо округлив глазки, шустро нас покинул. Но не было её буквально пару-тройку секунд — и вот она объявилась с чем-то, что с чистой совестью можно было назвать классикой старого, уважаемого бренда.
Старшая азари поддела ногтём чип-наклейку и сорвала её, передав открытую коробку мне. Я же, в свою очередь, вытряхнул пенал с содержимым и без спешки нацепил себе на левую руку браслет — больше похожий на небольшие часы, чем на полноценный инструментрон. В целом, эта модель и позиционировала себя скорее как наши смартфоны — как устройство для связи и работы с сетью; тут не было ничего специфичного, типа интерфейса к инжекторам омни-геля, дополнительные блоки, к слову, тоже не предполагались.
Это был не такой уж дорогой, но очень массовый предмет обихода. Такой инструментрон мог быть и у ребёнка, и у матриарха, и единственный минус этой модели заключался в том, что… это был локальный продукт — тут даже софт невозможно было перевести на языки других видов без особых танцев с бубнами, что для меня было терпимо, так как я владел «мовой синеньких». Главными преимуществами именно этого устройства было то, что их никогда не воровали. Просто потому, что это устройство, как и любые другие устройства, фиксировалось за определённым владельцем, но, в отличие от других моделей, сменить владельца было технически невозможно. Устройство — невидимка, как для криминала, так и для властей.
Зачем мне такое?
Так банально же: кошелёк, перевод речи других видов, связь, а так же расширение доступных мне когнитивных возможностей — ведь вместо того чтобы всё делать подсознанием, можно просто сбрасывать задачи в инструментрон. Он, хоть и маленький по габаритам, обладает вполне серьёзной вычислительной мощностью и объёмом памяти. Ну чем не модуль расширения для нейросети, а?