Она запрягает гнедого жеребца, выведенного на лесную тропу под лунный свет. Я останавливаюсь рядом и затягиваю подпругу под брюхом коня, тем самым завершив дело. По её дыханию я понимаю, что она перевозбуждена и печальна одновременно. Я облегчаю ей задачу, заговаривая первым:

– У меня с тобой та же проблема, что у твоего отца: твоя тяга к бродяжничеству треплет мне нервы.

Сколько лет прошло с тех пор, как перед расставанием с человеческой жизнью она совсем по-детски молила меня не оставлять её?.. Я пообещал не оставить. Что бы она ни сделала.

Прочистив горло, она говорит, всё ещё не смотря в мои глаза:

– Для меня было большой честью быть твоей дочерью.

Я беру её за подбородок, тем самым заставляя смотреть мне в глаза:

– Ты навсегда моя избранная дочь, Рея Рений Роул.

– Ты единственный, кто никогда не боялся касаться меня.

– Ты единственная, кого я отпускаю.

Прежде чем она успевает ответить мне, я подхватываю её под бока и усаживаю на жеребца.

– Я точно пройду сквозь купол?

– Точно. Я сказал Розалии пропустить тебя, – она уже хочет сорваться с места, но я приостанавливаю коня за уздцы. Она смотрит на меня, так что следующие слова я произношу, глядя прямо в её глаза, потому уверен, что до неё точно доходит весь смысл: – Где бы ты ни была, помни: у тебя есть дом, в котором тебе всегда рады.

– Если я когда-нибудь вернусь, ты… Отпустишь меня повторно?

– Посмотрим.

Я с силой ударяю ладонью коня по заду, так что он резко срывается с места… Наблюдать за тем, как твой ребёнок скрывается в темноте узкой лесной тропы – одно из самых неприятных развлечений. Так что я не наблюдаю: ухожу, не забыв закрыть дверь конюшни – сколько ни учил это строптивое дитя, закрывать за собой двери она так и не выучилась.

***

– Суд был жестоким, – голос старухи встречает меня до того, как я переступаю порог её любимой оранжереи.

– Он был справедливым.

– Одно не исключает другого.

Я подхожу к Йорун впритык и упираюсь лбом в её плечо. Почувствовав характер моей энергии, дальше она разговаривает со мной не как строгая мать – как любящая:

– Что тебя тревожит?

– Я чуть не потерял её…

– Не потерял бы.

– Её почти лишили головы. В этом моя вина.

– Во всём твоя вина и твоя заслуга, Багтасар Райхенвальд?

– Я видел отношение Церий и Лютеций к ней, и не пресёк… Не пресёк, потому что пожелал вызвать ревность в сердце Диандры, хотя уже знал, что она не из тех женщин, в душу которых позволительно вбрасывать это чёрное зерно. Ревность в случае Диандры подобна травле чувств – не их усилению. Она из тех, кто может быть только единственной, а значит, ревность никогда не будет для неё живительной, то есть никогда не будет играть на мою руку – это чувство всегда будет против меня, с какой бы стороны ни исходило: ревную ли я, пытаюсь ли вызвать ревность – в любом случае страдать только мне. Я думал, что я это понимаю, но именно я в итоге не предотвратил то, что с ней случилось прошлой ночью… Я обещал ей, что ни она, ни её семья не пострадает.

– Вот истинная причина твоей сегодняшней жестокости?

– Я перерубил корень этой скверне.

– Не только скверне…

Я отстраняюсь от своей советчицы. Она, конечно же, слишком прозорлива, чтобы не понимать причину, по которой я отпустил сегодня Рею. Дар моей названной дочери слишком опасен, чтобы я позволял ему присутствовать рядом с той, без которой не могу жить…

– То, как ты отстранился от тела Диандры, когда понял, что её жизнь спасена, указывает на душевный ожог.

– Ты оказалась неправа, Йорун: Диандра не поработила меня. Она меня околдовала… Это сложнее, чем рабство, это сильнее, чем вся любовь этого мира.

– Это зацикленность, мальчик мой. В твоём случае: умноженная втрое. Даже если она тебя когда-то полюбит, даже если когда-то зациклится на тебе – сила твоих чувств к ней всегда будет втрое превышать силу её чувств к тебе…

– “Даже если”? Что это значит, Галлий?

– Ты приходил к ней прошедшей Ночью Розалии. Не отрицай. Я видела птицу. Прекрати это.

– Не могу.

– Ты можешь всё.

– Но не отказаться от Диандры.

– Багтасар, ты рискуешь сломать её…

Я не дослушал свою советчицу: час, отведённый Диандре, уже подходит к концу – жажда тянет меня в пропасть, и я сломя голову спешу на её зов.