Мы едем на лошадях по старому сумеречному лесу, взявшему в свою власть перешеек, соединяющий полуостров с “подкупольным” Триединым Королевством и поражённым Вампрагмой континентом. Купол мы миновали милю тому назад: для того чтобы я смогла пройти сквозь барьер, Райхенвальд, не слезая со своего чёрного фризского жеребца, за узды взял мою липицианскую кобылу и просто провёл нас рядом с собой.

Теперь я понимаю, что в куполе двери, как таковой, не существует: Вампирески могут проходить в любом месте, но для этого у них должен быть “ключ”, вернее, каждый из них должен представлять из себя ключ – у них будто есть “соединение” с куполом, доступ к нему… Вернее, было, пока Проктор не попытался помочь мне бежать. Теперь через купол свободно проходит только Багтасар: остальные, как я понимаю, получают какие-то одноразовые метки Розалии, которые позволяют им выходить за купол и возвращаться под него только один раз… Подробностей я не знаю: даже Тофа, с её жаждой дружить с нами, ничего не рассказывает об этом – боится и уважает Багтасара в равной степени.

Теперь я больше понимаю о куполе и его устройстве: он не всегда показывает ту же погоду, что находится за его пределами, и даже время суток может корректировать – настоящего неба мы, скорее всего, не видим… До гибели Проктора, когда в наш круг общения входила ещё Персефона, Рея в библиотеке обмолвилась, будто звёзд настоящих мы не видим… Тогда я подумала, что она пошутила, что, говоря о своей страсти к пока ещё закрытым для неё путешествиям, она имела в виду своё желание посмотреть созвездия в разных полушариях… Теперь я понимаю, что она говорила буквально. Тофа предупреждала, что за куполом всё сильно отличается: под куполом климат настроен на яркие четыре поры года и даже зимние месяцы всегда снежные, в то время как за куполом значительно теплее – истинный австралийский климат… Однако сегодня погода под куполом и за куполом идентична: металлическая серость словно пропитала собой и без того мрачную природу – чёрные стволы коряг-деревьев, палая листва, потрескавшаяся от засушливой осени земля… Нас всего четверо – я, Багтасар, Тиберий и Джодок, – но на узкой дороге даже вчетвером тесно, отчего мы едем по-двое: я с Багтасаром впереди, Ванадий и Родий позади…

Я удивилась, когда накануне вечером Багтасар предложил мне “прогуляться” с ним за купол, но вскоре поняла: он пригласил только меня, Борея и Кайю оставив под куполом – без них я не сбегу, и он это прекрасно знает. Я согласилась. Но цели этой вылазки у нас, конечно же, разные: он хочет показать мне примерный портрет своих закупольных владений, а я желаю осмотреться, чтобы узнать побольше о куполе с другой его стороны, о прилегающей территории… Райхенвальд сказал, что мы посмотрим только одно поселение – у него здесь дела, – так что всей территории, находящейся под покровительством Вампиресок, мне сегодня не увидеть – на осмотр пришлось бы потратить не один день.

Он попытался меня поцеловать после того, как я согласилась на прогулку за купол в его сопровождении. В ответ я врезала ему щедрую пощёчину, на что он отозвался широкой улыбкой, после чего прижал меня к стене… В этот раз я смогла от него отбиться, но с каждым разом контратака будто даётся мне всё сложнее и сложнее. И дело не только в том, что он всё более настойчив. Дело в том, что я стала более честной с самой собой: я больше не вру себе, пытаясь убедить саму себя, будто он мне омерзителен или хотя бы неинтересен… Когда он идёт на меня в упор, я боюсь не столько его, сколько себя, потому что правда в том, что от физического контакта с ним я ощущаю сексуальное влечение. Эта моя реакция никак не связана с логикой: безумный, тупой, неадекватный животный инстинкт, который я предпочла бы вырвать из своего существа, если бы только могла. Я ненавижу Багтасара. Я это знаю. И знаю, что не могу не ненавидеть: он пленил меня, а я птица вольная, так что нет, его женщиной я никогда не стану. И тем не менее, моё тело активно сигнализирует мне о том, что, в моменты наших случайных физических контактов, эта мужская особь воспринимается мной как не просто приемлемый, а действительно сексуальный объект. Сложись всё иначе – не посягни он на мою свободу, – и я, скорее всего, дерзнула бы один раз, только ради природного интереса, провести с ним одну ночь – не больше. Но теперь, когда он сделал всё, что сделал, и продолжает делать – он мне отвратителен, как может быть отвратителен дождь открытому пламени: стоит мне подумать о том, что он удерживает меня в плену, и вся его сексуальная притягательность в моих глазах обращается в грязь, которой не просто не хочется касаться – на которую даже смотреть нет желания…

В королевской конюшне не так уж и много лошадей: две дюжины – может, немногим больше. Дело в том, что Металлам лошади не нужны – зачем, если у нас есть металлическая скорость? – однако ради наслаждения прогулками и любви Райхенвальда к этим животным их, оказывается, держат – слуги выгуливают прекрасных животных в лесах, где и спрятана деревянная конюшня, явно изначально не предусмотренная и сколоченная на скорую руку. Впрочем, о том, что конюшня выглядит “сколоченной на скорую руку”, я, похоже, посудила преждевременно: как только на нашем пути начали появляться первые жилые домики, реально обжитые людьми, я поняла, что конюшня Райхенвальда – идеал построения.

Мы проехали мимо двух скромных поселений, так и не заехав в их пределы, но своим металлическим зрением я смогла оценить их состояние даже издалека: облезшие низкие домики, больше похожие на древние лачуги, сбитые и собранные наскоро из чёрного дерева; редкие каменные дома выглядят получше, но и они своим убитым видом не вызывают ничего, кроме жалости; во дворах запустение; люди одеты в лохмотья и пугливы – стоит им увидеть наших лошадей лишь издалека, и все сразу же спешат укрыться в своих хижинах…

Когда мы наконец въехали в полноценный городок, виды стали посвежее, но всё равно не внушали радости: дома аскетичные, с зарешеченными окнами; люди одеты получше, но всё равно состояние их одежд оставляет желать лучшего; при виде нас не спешат убегать, некоторые даже смотрят на нас с облегчением, однако женщины, в отличие от мужчин, всё же предпочитают скрываться.

Когда мы спешились в центре города, Багтасар ушёл по делам – таким образом откровенно подчеркнув немую мысль “никуда ты от меня не денешься, даже если я отвернусь”. Мы оставили лошадей привязанными к столбу – Джодок уверил, что королевских лошадей никто не посмеет украсть, – и в итоге экскурсию по обветшалому городку устроил мне Шакролин.

Я заметила: перед Багтасаром местные благоговеют, будто перед спасителем; на Джодока смотрят, как на тикающую бомбу; я вызвала у всех интерес, подпитываемый откровенным опасением; с Тиберием же все ведут себя совсем иначе – ему улыбаются, дети за углами весело называют его “черепом” и вместо того, чтобы бояться его, подбегают и неизменно получают от него леденцы – надо же, он специально взял с собой конфеты, зная, что они ему понадобятся…

Люди смотрят на меня, как на фарфоровую куклу. Должно быть, со стороны я и выгляжу именно фарфоровой куклой: по-металлически идеальная белоснежная кожа на фоне их грязной; вышитое золотыми нитями бальное платье на фоне их запыленных одежд… Я чувствую себя ужасно. Как экспонат идеализированного здоровья и упитанности в чахоточном притоне. Я не шарахаюсь людей – я касаюсь детей, тянущихся ко мне, угощаю их конфетами Шакролина, позволяю трогать своё платье и даже сама протягиваю его края скромным маленьким девочкам… Мне так всех их жалко, что сердце едва не разрывается. Шакролин считывает моё настроение и, очевидно, потому спешит увести меня подальше от центра. В итоге уже скоро мы идём по узким улочкам, мощёным брусчаткой – с двух сторон нас теснят двухэтажные домики, отделанные штукатуркой… Тиберий кое-что поясняет мне о пугливости местного населения: люди, живущие за куполом, находятся в состоянии незаканчивающейся войны с Вампами. Каждый из них боится не столько быть иссушённым Вампом до последней капли крови, сколько заразиться Вампрагмой и в итоге обратиться в безумное, кровожадное существо, способное убить даже собственную семью. Город считается “чистым” лишь потому, что находится под покровительством Багтасара: пока Металлы защищают свои территории, Вампы сюда не суются слишком уж смело – в своих охотах уходят вглубь континента. И всё равно здесь случаются “инциденты”, которые Металлы периодически “решают”.

Тиберий показал мне часть поселения, совсем захудалую, которую назвал “съёмочной площадкой”: здесь до Падения Старого Мира снимали какой-то сериал, съёмочные декорации и дома с тех пор сохранились, однако они настолько не предусмотрены для жизни, что ныне ютится в них самая нищая прослойка населения… За этой же полосой чёрных построек – буквально через одну лишь пыльную песчаную дорогу – внезапно расположилась очень благовидная застройка: двухэтажные квадратные домики-коробки, облицованные припыленной белой штукатуркой, тянутся ровными рядками… Мой путеводитель сказал, что это “элитная” часть города, а также бегло добавил, что здесь состоит не так уж и много домов, словно их количество его на самом деле удручает. Он не повёл меня дальше, но металлическим зрением я вдруг заметила: эти дома обнесены барьером! Точь-в-точь как купол, которым защищён Дворец. Я сразу же спросила, что это значит, и Ванадий, опустив глаза, рассказал, всё же продолжая отводить меня в сторону. Оказывается, эта крайняя часть города, считающаяся элитной из-за состояния домов и их защищённости барьером, называется “деревней бастардов”. Сначала я не поняла… А потом как поняла, так и остановилась посреди улицы: за моей спиной располагалась деревня бастардов Металлов! То есть, в этих домах живут семьи, в которых родились дети от Металлов. Не смотря мне в глаза, Тиберий всё выложил как есть: все Вампирески за куполом “любят удовлетворить свои потребности”, однако только от мужчин в итоге могут появиться на свет “случайные”, “нежелательные” дети. Детей Металлы не признают на родительском уровне, однако же, в качестве “награды” родившим женщинам предоставляют дома под небольшим куполом, под который могут зайти исключительно обитатели поселения – проход для остальных людей и, главное, для Вампов, невозможен. С точки зрения Металлов, это не только гуманно, но и щедро: родившая одного лишь бастарда женщина может перевести в “элитный” район – то есть защищённый от набегов Вампов и обустроенный электроэнергией, водопроводом и канализацией, – не только себя с ребёнком, но и всю остальную свою семью: дом родившей принадлежит ей, и в него она может впустить жить кого пожелает, вплоть до восемнадцатилетия ребёнка – с восемнадцати лет дом отходит во владение носителю металлической крови.

В моей голове сразу же вспыхнуло воспоминание: ещё до того, как я узнала всю правду о Триедином Королевстве, Багтасар узнал от меня о том, что у Борея были отношения со смертной женщиной, и сразу же поинтересовался, были ли у них дети… Я ещё удивилась, ведь думала, что у Металлов всё туго с рождением детей, а оказалось, что туго лишь у женщин: мужчины весьма плодовиты, если берут смертных женщин.

Тиберий, как добрый друг, продолжил говорить откровенно: Металлы не любят “таких исходов” – то есть, появления от себя смертного потомства. Они всячески стараются предохраняться, однако же “случайности случаются”, и тогда они не признают детей, не участвуют в их воспитании – только лишь ссылают смертных бастардов с их смертными матерями в относительно более безопасное место для жизни, нежели страждущий город. С чего вдруг такой элемент заботы? Ответ прост: Металлы “не против внести свой вклад в продолжения человеческого рода”. Цинизм зашкаливает настолько, что Тиберий уже не говорит, а шепчет, словно, рассказывая о чужой грязи, сам пачкается… Я даже не думаю спрашивать о том, есть ли бастарды у него: думаю, что нет. Но сколько смертных бастардов у других? Мужчин среди Вампиресок много: Проктор, Скорч, Джодок, Зеф, Гектор и… Багтасар.

Прежде чем я успела что-либо уточнить, тему сменил Тиберий. Мы уже стояли возле какой-то торговой лавки – ни души рядом, – рассматривали сушёные травы, когда он вдруг сказал совершенно неожиданное:

– Ты, должно быть, не знаешь о моём даре… – я успела только отрицательно повести головой, а он поспешил говорить, и только в этот момент я заметила, что он окончательно перешёл на шёпот: – Мой дар очень силён и ветвист, понимаешь? Ответвлений много… Как у тебя с птицами: ты можешь смотреть их глазами, видеть их воспоминания, управлять ими и даже гипнотизировать их взглядами… Так и мой дар разветвляется, – он говорит всё тише и тише. – Я могу насылать на спящего сны с желаемым сюжетом, присутствовать во сне одновременно со спящим и управлять сюжетом сновидения, как остающийся в тени режиссёр. А также, – он нервно сглатывает, – своим даром я могу внушить спящему совершать во сне определённые действия и… И раз и навсегда могу внушить какую-нибудь установку. Например… Ненавидеть кого-то или… Любить…

– Ты… – на сей раз нервно сглатывать и говорить шёпотом пришла моя очередь. – Пробовал?

– Конечно, – его слова уже почти не слышны, он смотрит на сушёные травы, которые крошит в своих пальцах. – Как бы я узнал, на что способен, если бы не попробовал? Её звали Вирсавия… Это была случайность… Это было давно и уже не имеет значения.

– Твой дар пугает, – искренне признаюсь я, продолжая поддерживать шёпот.

– Я никогда не применю свой дар против тебя, Диандра.

– Уверена, ты не врёшь. Но ты ведь не единственный… Скажи… Твой дар сейчас находится в распоряжении у Багтасара?

Он словно спешит успокоить меня:

– Не переживай, мой дар не абсолютный. То есть… Я не могу им заставить спящего сделать то, чего он сам не желает. Понимаешь? Это обязательное условие: я могу внушить лишь то, чего спящий в душе своей, пусть даже в тайне от всего мира и самого себя, жаждет на самом деле – только и только тогда гипноз сработает, иначе никак… Получается, тебе нечего бояться.

Он не ответил на вопрос о том, находится ли его дар в распоряжении Багтасара: поглотил ли Райхенвальд его дар, как мой, обладает ли он им сейчас или же нет?! Однако это не единственное, чего я не знаю… Я не знаю, что, оказывается, он забеспокоился как раз потому, что Багтасар за долгие годы впитал от него внушительную порцию его дара. Добрый садовник подумал обо мне только вчера, когда Рагнхильд пришла к нему и с воинственным настроем стала давить, требуя, чтобы он сам пришёл к Багтасару с подношением: передал ему свой дар и нашептал о том, как им распорядиться относительно меня. Поэтому он сейчас заговорил… Ни он, ни я даже не подозреваем, что уже всё самое страшное развернулось в своём масштабе, что Багтасар вовсе не нуждается в советах, что всё гораздо хуже, чем все могут предполагать… Никто, кроме умеющей молчать Йорун, не знает о том, что в Ночи Розалии Багтасар не спит, что благодаря своему дару энергоманипуляции он в эти ночи не слабеет, а наоборот, усиливается…

Я резко вздрагиваю, ощущая на своей талии тяжёлую руку. Огромная тень сзади налетела молниеносно… Обернувшись, мне приходится задрать голову вверх, чтобы встретиться с ним взглядом: Багтасар! Он что-то слышал?!.. Слышал, что́ рассказал мне Ванадий?

Тиберий благоразумно спешит уйти. Я же, схваченная, замираю, словно бабочка, угодившая хрупкими крыльями в липкую паутину.

– А чего это мы такие напуганные? – он резким движением окончательно прижимает меня к себе. – Что, впервые Металла увидела?

Наобум схватив пучок сухой травы с прилавка, я бросаю его прямо в лицо придурка и, под его смех, спешу уйти, но с пониманием: я ухожу лишь потому, что он позволил – не позволил бы, так и осталась бы зажатой в этой лавке…

***

Мы встретились у лошадей: Тиберий где-то заблудился, Джодок ещё не появился, Багтасар же всё это время следовал за мной по пятам, словно хищник, вальяжно гонящий лань и прекрасно знающий, что рано или поздно ей придётся остановиться у водопоя.

Я делаю вид, будто занята тем, что глажу роскошную гриву своей лошади, однако Райхенвальду неймётся поговорить. Остановившись рядом и скрестив на широкой груди огромные руки, он начинает:

– Ну и как тебе “закупольная” жизнь?

– Неприглядная, страшная, облезшая и ещё более заунывная, нежели в Канаде. Видимо, какой Король, такое и королевство.

– Хах! – он словно упивается моим отпором. – Видела бы ты, что происходит на территориях, не подпавших под моё покровительство, говорила бы иначе.

– Может быть, но у меня ведь отобрали возможность сложить своё мнение о тех территориях, на которых тебя нет.

– Никогда не задумывалась о том, что, быть может, это даже хорошо? Зачем тебе смотреть на ужасы заражённых земель? Наслаждайся лучшим из того, что есть, – он всерьёз верит в то, что говорит. Я же ничего не отвечаю, потому что на самом деле мне хотелось бы, чтобы моим ответом стал хотя бы один его выбитый клык… Видя мой уход в себя, Райхенвальд продолжает говорить: – Люди, которых ты сегодня увидела здесь, живы только потому, что находятся под моей защитой.

– Скажи ещё, что никого из местных ты никогда не убивал.

– Я воюю за то, чтобы у них был мир, а значит, они мне должны.

– Ха!

– Что?

– Воевать ради мира, всё равно что трахаться ради девственности.

Откровенно засмеявшись гулким басом, Райхенвальд резко становится прямо напротив меня, так, что я уже не могу гладить гриву лошади и при этом не смотреть на него. Он настолько сладостно улыбается, что мне так и хочется сорвать с его лица эту улыбку…

– Значит, воевать ради мира, всё равно что трахаться ради девственности? Мне нравится эта аллегория. Как насчёт того, чтобы уже наконец начать по-настоящему воевать?

Я смотрю ему прямо в глаза, потому что хочу в них увидеть его следующую эмоцию:

– Сколько у тебя бастардов?

Бум! Я успела поймать его эмоцию: глаза едва уловимо сузились, тело едва уловимо напряглось, скулы свелись…

– Несколько, – от улыбки не остаётся и следа.

Он откровенно недоволен, я же рада, что смогла попасть в яблочко, поэтому продолжаю выпускать острые стрелы из своего праведного лука:

– Помнишь их матерей?

– Помню лишь, что ни одна из смертных женщин не оправдала моих ожиданий.

– Что так?

– Ни одна не выдержала больше двух часов траха.

Надо же, каким коротким было моё превосходство!

Резко вспыхнув лицом, я разворачиваюсь и ухожу, зная, что он, оставшись на месте, наверняка со своей коронной самодовольно-клыкастой ухмылкой на лице сверлит похотливым взглядом мою спину…