Я больше, чем просто влюбилась в Борея. Увидев его впервые, я мгновенно растаяла, но стоило мне соблазнить его, и моё сознание, подсознание, тело, разум – вся моя суть! – словно привязались к нему всем своим существом… Это произошло в ночь бала в честь дня рождения Короля. После того как Багтасар и Диандра удалились, бал перешёл на новый уровень празднества – менее контролируемый. Взглядами и жестами я вывела Борея из шумного зала и по тёмным коридорам довела его до его же покоев. Я знала о том, что между нами произойдёт этой ночью, но я оказалась совершенно неготовой к тому, как это произошло…

Ни разу за всю историю своей металлической жизни во время сексуальных актов я не была собой. И дело не во мне. Дело в тех, с кем я проводила ночи. Все те мужчины имели фетиш – образ, с которым в тайне мечтали предаться плотским утехам. Поэтому когда Борей начал целовать меня, но я визуально так и не перевернулась ни в кого, я испугалась… Подумала, что что-то не так с моим даром… Однако он продолжал – я уже была голой, он уже вошёл в меня, – а я всё оставалась собой… Он не трахал меня – он занимался со мной любовью… Я растерялась во всех смыслах: он хотел не кого-то – он хотел именно меня! Первый мужчина, который во время секса со мной думал только обо мне, который не желал в своём сердце другую женщину – желал именно меня! И хотя он до безумия силён, он не брал меня нахрапом – старался быть нежным со мной, заботливым, уделял ублажению меня больше внимания, чем своему желанию получить удовольствие… Позже я узнала, что он долгое время состоял в отношениях со смертной женщиной – отсюда, должно быть, его умение обращаться с женщиной в постели, словно с хрупкой хрустальной вазой… В его руках я не просто растаяла: я впервые существовала.

Я больше, чем просто влюбилась в Борея. Из-за него я сошла с ума. Он будто… Будто поработил мою волю: забрал всю, целиком, без остатка… Если бы я хотя бы что-то знала о зацикленности, я бы смогла понять своё состояние, но я не знала… Не знаю. Всё, что мне известно: Цирконий Борей – моя личная, ненормальная, безразмерная зависимость.

После первого раза я боялась. Страшно боялась, что в следующий раз, когда приду в его постель, его разум перевернёт меня в любую другую женщину… Но сколько бы раз я ни приходила к нему, он всегда, смотря мне в глаза и трогая моё тело, видел – хотел! – только и только меня, и никого другого… Познав меня, он покорил меня. Я же, даже объяснив ему его зависимость от животной крови, даже отдаваясь ему долгие дни и ночи, так и не смогла покорить его сердце.

Когда я узнала о том, что он принял решение бежать со своей семьёй не попрощавшись со мной – моё сердце едва не разбилось на миллион осколков. Я пришла к нему, как только он вернулся из облика Маршала. Я плакала себе в ладони, говоря ему о своих чувствах, о своей любви… Он был безумно уставшим – успел лишь сбросить с себя рваную одежду и принять душ, и теперь лежал в постели неподвижно. Я думала, что он разозлится, обзовёт меня наивной дурой и с презрением в голосе прикажет уйти с глаз его долой… О, как я была готова и как одновременно страшилась его презрения! Он знал, знал о моём даре, знал, что я, по сути своей, падшая женщина, что у меня было много мужчин, но… Он никогда не упрекал меня, не винил. Более того: он убеждал меня в том, что я не виновата – что всему виной мой тяжкий дар. Да, он говорил, что мой дар так же тяжек, как его, что контролировать его сложно, он верил в то, что я смогу, если буду очень-очень стараться… Я слушала его все те дни и ночи, уже зная, что нашла своё лекарство: мне нужен только он, только Борей – его тело, его разум, его душа, его чувства… Он, он, он и только он! Больше мне никто никогда не понадобится, лишь бы только он не оставлял меня! И вот я стою перед ним и рыдаю, и, помня о его доброте, и вере в мою силу воли, предвижу, как он здесь и сейчас уничтожит меня своим презрением…

Он не уничтожил. Я даже сначала не поверила, когда вместо того, чтобы, как положено всем мерзавцам-мужчинам, проводящим своё время с женщинами только ради удовлетворения своих потребностей, сказать что-то вроде: “Ты жалкая… Потаскушка, переспавшая со всеми… Я устал от тебя, хватит за мной таскаться, иди найди себе другой член, а от меня отстань. Ну же, идиотка, пошла прочь”, – вот вместо всех этих логических слов, он сказал совсем-совсем иное… Тяжело вздохнув, не поднимаясь с подушек и не отводя от меня глаз, он, вдруг приподняв правую руку – знак приглашения! – вдруг заговорил совершенно другими словами: “Аурелия, не плачь… Посмотри на меня”, – я нашла в себе силы оторвать своё заплаканное лицо от ладоней, в которых желала спрятать всю себя целиком. Думала, что он не хочет, чтобы я плакала при нём, потому что его это утомляет, как любого другого мужчину утомляют женские слёзы, но оказалось, что он думал и чувствовал совсем иное: “Прошу тебя, не надо плакать. Твои слёзы терзают моё сердце. Меньше всего на свете я хотел обидеть тебя. Честное слово. И пусть я не люблю тебя так, как ты любишь меня, что делает меня ещё менее достойным твоего внимания, пожалуйста… Не обижайся на меня”, – в ответ на эти слова я лишь расплакалась ещё сильнее, и тогда он начал махать своей рукой, словно подзывая к себе маленького котёнка: “Иди ко мне… Ну же… Тебе нельзя выходить в эти хищные коридоры в таком состоянии”, – да я ведь сама хищница! но он во мне видит совсем иное – меня настоящую: “Милая Аурелия, позволь мне позаботиться о тебе в эти часы твоей душевной бури”.

Сначала я рванулась с места, но у самой кровати резко сбавила свой металлический пыл и, перестав быть сильным Металлом, внезапно словно действительно обратилась в хрупкого рыжего котёнка… Я легла рядом с ним, прямо на его широкую и безумно горячую грудь. Даже в измождённом состоянии он сильнее, могущественнее, больше меня… Слёзы ещё долго текли из моих глаз – почему он не любит меня так, как я его, всецело?! – и он, несмотря на свою усталость, гладил меня по голове своей огромной ручищей – так заботливо, так нежно! Я снова растаяла… И окончательно поняла: без Борея Кроуфорда мне не жить на этом свете – я угодила в безжалостный капкан его не имеющей границ доброты.

***

Шли дни и недели складывались в месяцы, и я всё больше терзалась невзаимностью своего избранника: он спит со мной, ест со мной, употребляет кровь со мной, принимает со мной душ, во время наших соитий всегда берёт только и только меня – мой отвратительный дар в его руках обращается в ничто, – но он не любит меня. Он заботится обо мне, он добр ко мне, он внимателен и нежен, но… Он может без меня. Я знаю, что в моменты, когда я ухожу от него – жуткие часы, в которые я терзаюсь его отсутствием в моём пространстве! – он спокойно проводит время наедине с собой. Я до ужасающей абсолютности уверена в том, что он не думает обо мне, когда не видит меня перед своими глазами. Он может уйти от меня и не вспоминать обо мне сутками, тогда как я даже часа своей терзающейся жизни не могу прожить без единой мысли о нём: несправедливо-несправедливо-несправедливо! Беспощадно-негуманно… Хотя… Что было бы, если бы я так “сломалась” не на Борее? На ком-то вроде Скорча? Вот что было бы антигуманно, вот где я бы отстрадалась по полной программе… Борей же так добр, так добр… Что аж тошно. Он жалеет меня. Он жалеет меня! Это ужасно… Ужасно, что он разделяет со мной своё время не потому, что желает видеть меня рядом с собой: ему жаль, что я помешана на нём, а также, конечно, его мужская суть не позволяет ему отказаться от обнажённого женского тела…

Спустя долгие недели, сложенные в месяцы, я, как и положено моей страстной натуре, слетела с катушек, взбрыкнула, взорвалась – неважно, как назвать моё поведение, важно лишь, что мою страсть не смогла затушить даже всемогущая и всепокрывающая доброта Борея. Сегодня вечером я пришла к нему после того, как целые сутки провела вне его тени – заперлась в своей спальне и выжидала, чтобы дать ему личное пространство, чтобы не сорваться, чтобы он успел соскучиться. Я бежала к нему сломя голову через весь Дворец и, прибежав, сразу же бросилась ему на шею. Он читал книгу, я же хотела его… Хотела, чтобы он оторвал свои красивые глаза от книги и впился своим головокружительным взглядом в меня. Но наши энергии не совпали…

– Я безумно скучала по тебе, Борей! Ну же, отбрось эту скуку, – нетерпеливо выхватив из его рук книгу, я бросаю её на стол и в следующую секунду сажусь ему на руки.

Наконец наши взгляды встречаются – мой весёлый и его серьёзный, едва ли не отстранённый…

– Неужели ты совсем не скучал по мне? – обняв его за могучую шею, я, боюсь, не смогла скрыть лёгкого раздражения.

– Конечно скучал, – он говорит так, чтобы не ранить меня… Я знаю… Знаю, что он совсем, нисколечки не скучал по мне, читая эти свои пыльные книжки! – Скажи, что такое Металлическая Охота?

Я резко расцепляю свои руки и слегка отстраняюсь назад:

– Я не… Не могу тебе рассказать…

– Хорошо, – он не настаивает. Он никогда не настаивает. И это злит меня, потому что если бы он настаивал, он бы желал от меня хоть что-то, хоть немного… Секс не в счёт. – Милая Аурелия, не сочти за грубость, но я хочу дочитать эту книгу.

– А я хочу, чтобы ты раздел меня.

– У меня сейчас нет настроения на это…

– Ах так! – я резко вскакиваю и, словно психанувшая, разбалованная девчонка, привыкшая получать всё что угодно по первому же зову, сжав свои кулаки, с притоптыванием ноги выпаливаю: – Ну и оставайся здесь со своими дурацкими книжками! Гуляй со своими зверями да птицами по лесам в полном одиночестве! Раз с ними со всеми тебе одному так интересно, так и оставайся один! А меня больше не трогай!

Я уже подлетаю к двери, когда он пытается окликнуть меня – даже не сдвинулся с места, значит, так уж ему хочется или жмётся бежать за мной!

– Аурелия…

– Пошёл ты, хренов добряк! Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!

Я вылетаю из его покоев не помня себя от ярости. И следующие часы внутренне убиваюсь в своём неистовстве: кажется, будто весь мир почернел и перестал иметь смысл – меня больше нет, я ничто и никто, прах, развеянный по ветру, способный лишь подвывать ветру, словно раненый зверь… Вот как он со мной! Вот как, оказывается, бывает жестока доброта! Значит, он меня совсем не любит… Ну хорошо. Раз не любит, так пусть же смотрит, как меня “любят” другие. Втайне, конечно, я надеюсь на то, что Борей испытает ревность – если не испытает, я наверняка умру! – но больше всего я желаю отомстить: чтобы он испытал хотя бы один процент той боли, которую испытываю я, любя его безответно!

Багтасар вернулся во Дворец этой ночью. Я видела его несколько часов назад – перед тем, как пришла к Борею. Ни о чём не думая, я направилась прямиком к нему.

За всю историю существования Триединого Королевства я трижды пыталась быть с Багтасаром: получилось лишь раз. В первый раз мой облик принял образ первой жены Багтасара. И это крайне удивительно, потому как с этим обращением всё было не так: я уверена, что сексуально он не желал её – скорее всего, он хотел бы её увидеть ещё раз, быть может, чтобы сказать о том, что он смог сохранить жизнь их общим детям… Это случилось давно – почти полвека тому назад. На самом деле я не знаю, почему и каким образом произошла та помеха – ни до, ни после мой дар так ни с кем себя не вёл. Естественно, он отказался вступать со мной в связь в таком моём обличии. Второй раз был около тридцати лет назад, и хотя именно он был успешен, мой дар снова выдал серьёзную неполадку. Я пришла ночью, в его покоях было темно, но я видела себя со стороны в зеркале – мой образ не сложился до конца: мои волосы стали шоколадными, но лица… Его словно не было… Вместо лица были помехи – лик никак не складывался. Подозреваю, что он тогда никого конкретного не хотел, только предпочтительный образ – шатенка – и смог проступить… Впрочем, ему было совершенно безразлично моё лицо – он не видел его, потому как грубо брал меня в зад. Всё, что мне известно об этой ночи – лишь пересказ Персефоны, которой я успела всё рассказать перед тем, как совсем всё – по совершенно неизвестной причине! – навсегда стёрлось из моей памяти: спустя всего несколько часов… Это Персефона пересказала мне мои слова о моём образе в ту ночь, как рассказала и о том, каким манером, с моих слов, Багтасар брал меня. Она сказала, что я дословно высказалась следующим образом: “Он брал меня жестоко, силу совсем не рассчитывал – будь я не бессмертной, возможно, не смогла бы уйти от него без серьёзных последствий…”. С памятью же моей случилось так: от Багтасара я еле живой добралась до своих покоев, где за мной в первые часы потрясения ухаживали до дрожи испуганные моим состоянием Персефона и Тофа; они отмыли меня, переодели и оставили в постели отдыхать; я помню, что после них в мою комнату кто-то пришёл, после чего вся моя память за прошедшие сутки вдруг исчезла… Я не могла знать о том, что Багтасар обладает даром забвения: все мы знаем, что его дар – энергоманипуляция… Недоступная мне и по сей час информация: Райхенвальд вспомнил о необходимости “подчистить” мне память только спустя несколько часов, когда припомнил о том, что я являюсь единственной и к тому же любимой дочерью его преданного военнокомандующего – вот, чего я не знаю. Всё, что мне осталось: пересказы моих пересказов да сплетни, и больше совсем ничего – даже тело уже спустя год перестало холодеть в присутствии Багтасара. И всё же больше я не приближалась к нему с целью соблазнения, тем более зная слухи о том, что с Марен и Флорентиной позже он был ещё более жесток – будто бы брал не только безжалостно, но и исключительно орально… Не знаю, о чём думают Марен с Флорентиной, всё ещё грезящие лицезреть себя в роли Королевы, однако я – самая сексуально просвещённая женщина во всём этом тёмном королевстве, – давно для себя решила: быть избранницей Багтасара, разделяющей с ним ложе, равнозначно смертному приговору. В постели он звереет, что с учётом размера его мужского достоинства для женщины может значить не удовольствие, а одни лишь сплошные муки… Диандра мудро поступает, пытаясь избежать участи восседания на трон: ни один трон не стоит приседаний на член того, кто способен безостановочно трахаться неделями напролёт – слухи о плотских достижениях Багтасара за куполом мне также хорошо известны. Борей совсем не такой… Он вообще первый мужчина, открывший мне глубину экстазов от нежности, а не от одного лишь крупного члена: зная о своих внушительных габаритах, он сделал всё, чтобы я смогла принять его в себя целиком без малейшего дискомфорта…

Сегодня, идя к Багтасару, я не думала о нежности Борея. Я думала лишь о ревности, которую теперь хотела вызвать в объекте своего вожделения больше, чем любовь…

И снова с Райхенвальдом случилась помеха – да что с ним такое?! Стоило мне только войти в оранжерею, как мой образ сразу же принял форму Диандры – я увидела своё отражение в вездесущих зеркалах, так что уверена в произошедшем. Откровенно говоря, я не удивилась, обратившись именно в Рокс: всем уже давно понятно, чего страстно желает чёрное сердце нашего Короля. Однако… Он не посмотрел на меня. Я уверена в том, что он не бросил на меня и полувзгляда, пока я не приблизилась к нему совсем близко. Мой дар обычно срабатывает только в момент, когда в минуту возбуждения на меня бросают первый взгляд: как же так получилось, что мне оказалось достаточным лишь попасть в его пространство, чтобы сразу же обратиться в Диандру?! Не может же он желать её столь неадекватно, что его аура активирует мой дар моментально?.. Или… Может?.. Но если может, тогда это… Втрое серьёзнее и опаснее того, что у меня случилось с Бореем…

Когда он только начал душить меня, я решила, что он безумен, раз душит ту, которую желает, однако за несколько секунд до того, как он окончательно сломал мне шею, я поняла: он с самого начала знал, что перед ним предстала вовсе не Диандра. Но ведь это невозможно! Ведь мой дар работает безупречно: меня невозможно отличить от оригинала! Невозможно! Тогда как же он…