Наступила ночь: ясная, звёздная, со сказочным серповидным месяцем на небосводе. Уверив меня в том, что в момент пробуждения Кайи меня моментально оповестят, Тофа взялась читать новую объёмную книгу, а я вышла в сад с намерением немного прогуляться под усыпанным звёздной крошкой небосводом, прежде чем вернуться в свои покои.

Покинув часовню, освещённую мягким пламенем свечей, я на мгновение замерла возле неё, наслаждаясь звуками и ароматами тёплой сентябрьской ночи… Всё же в здешних краях заметно теплее, чем в Канаде в эту пора года.

Дойдя до гравийной тропинки, я выбираю повернуть направо. Честное слово, в этом платье среди фигурно подстриженных кустов и длинновласых ив, плачущих над прудами в загадочной сени Дворца, не почувствовать себя самой настоящей принцессой практически невозможно, так что я немного улыбаюсь себе, когда вдруг замечаю кого-то копающимся среди кустов. Почти сразу я узнаю ночного активиста: Тиберий Шакролин Ванадий собственной персоной. Он настолько увлечён процессом, что замечает меня, только когда я останавливаюсь практически впритык к его садоводческим инструментам. На правах прохожего, уже вмешавшегося в чужую идиллию одним лишь своим появлением, я здороваюсь первой:

– Вечер добрый, господин Шакролин.

Металл сразу же поднимается с колен и смотрит на меня удивлённым взглядом. В темноте его изуродованное лицо, справа прожжённое до самого черепа, кажется менее пугающим, а его сияющие неожиданным желтоватым светом глаза добрее, однако, боюсь, со мной могут в этом согласиться лишь обладающие металлическим зрением Металлы, но не люди. Люди, увидев его ночью, должно быть, от ужаса лишаются дара речи…

– Прошу, не называйте меня господином Шакролином. Лучше просто Тиберий.

– Как пожелаете, Тиберий. Что Вы тут делаете, в такой поздний час? – мой взгляд падает на его руки, в которых он сжимает пучок отдалённо знакомой мне травы с плотными корнями бежевого оттенка.

Заметив мой взгляд, Тиберий протягивает мне один корешок и, когда я беру его, говорит:

– Это кориандр. Корень этого растения символизирует страсть.

– Вы что же, колдун? – иронизирую я. – По ночам собираете ингредиенты для своих зелий?

При лунном свете улыбка этого Металла кажется совсем мягкой, подстать его голосу:

– Определённые растения, особенно некоторые цветы, лучше подрезать ночью, когда они спят.

– Впервые слышу о таком.

– Видите ли, люди, по сути своей, дневные существа. Садовники среди них порой встречались и хорошие, и гениальные, но у них не было металлического зрения и ощущения мира. Они были ограничены световым днём, в который трудились, чтобы успеть завершить свои дела к ночи. Но у Металла и зрение, и способность не только воспринимать природу, но чувствовать её первобытный организм, несравненно лучше, нежели у человека. Тот же, кто умеет чувствовать глубже, видит яснее, – с этими словами он вдруг протягивает мне ещё один маленький, пятилистный цветочек, похожий на фиалку, и совершенно сказочно светящийся люминесцентным голубым огоньком.

– Никогда не видела ничего подобного, – заворожённо произношу я, внимательно рассматривая прелестную кроху, зажатую между моих пальцев.

– Этот скромный цветочек ночной, он распускается с наступлением сумерек и совсем не светится, пока не сорвёшь его. Он может так всю свою недолгую жизнь и прожить, ни разу не засияв, и обратиться в серенький прах… Сияние – признак несвоевременно сгорающей жизни.

– Какое название он носит?

– Шакролин.

Я перевожу свой заинтригованный взгляд на собеседника, и он смущённо улыбается в ответ:

– В честь садовника, случайно выведшего его в своих теплицах, – он настолько скромен, что не находит в себе сил смотреть на меня во время рассказа о своём достижении, и потому начинает собирать свой инвентарь.

Зайдя за куст, он вдруг достаёт из-за него огромный стеклянный пузырь литров на двадцать, а может и больше. Внутри него словно закупорено само чудо: пульсирующие тёплым светом огоньки. Садовник проходит по тропинке мимо меня, направляясь в ту сторону, из которой пришла я, но мне всё равно куда идти, так что я иду за ним, загипнотизирована красивым сиянием огоньков, словно девочка сказкой.

– Это светлячки? – я улыбаюсь, потому что ощущаю, что наш случайный диалог становится для меня не только интересным, но и чуть-чуть забавным. – Целый рой… Зачем они вам?

– Этих проныр очень много в моём саду. Кроме того, что они красивы, они любят подъедать лепестки роз, так что в большом количестве могут быть вредоносны. А в банке они из вредителей превращаются в полезную красоту: их сияние настолько мощно, что света пятидесяти особей хватает для того, чтобы глубокой ночью осветить книжные страницы.

– Так это природный светильник, – удивляюсь я простой гениальности искусного изобретения.

– Не просто светильник. Пение именно этих светлячков блокирует металлический слух: когда они по ночам запевают свои громкие песни, мы становимся почти глухими – дальше двадцати метров ничего не расслышишь, как бы ни старался.

Продолжая идти по дорожке рядом со своим занимательным собеседником, внутренне я замираю и прислушиваюсь… Мои глаза практически сразу округляются от удивления: и вправду, кроме светлячков не слышно почти ничего, и чем дальше стараюсь охватить пространство своим острым слухом, тем глуше становится всё, но не пение светлячков – они звучат не только в банке, а будто во всей округе, хотя огней среди кустов не так уж и много – тут парочка, там троечка, ещё кучка слева…

Тиберий улыбается и вдруг дружески подмигивает мне неповреждённым глазом:

– Очень удобная находка для того, кто живёт в большом сообществе Металлов. Вот только светлячки поют исключительно по ночам, так что… Мы любим ночи – время жизни наших тайн, – при этих словах он бросает красноречивый взгляд в сторону Дворца, и мой взгляд следует примеру… Я различаю тень, отбрасываемую лунным светом. Она движется плавно и из-за вздыбленной шерсти на плечах и голове выглядит звероподобной – Литий. Он движется за женской фигурой, которая не может быть человеческой, потому как плывёт на скорости металлической – светловолосая, но я ещё плохо знакома с местными силуэтами, так что прежде чем силуэт скрывается за сводом внутреннего двора, не успеваю понять, кто же это: Марен, Флорентина или Персефона?

Тиберий не останавливает свой тихий шаг, и я двигаюсь вслед за ним. Он говорит тихо, продолжая прижимать светящийся пузырь к груди – в темноте его лицо освещается мягким тёплым светом таинственно стрекочущих светлячков:

– Металлы редко спят, так что по ночам во Дворце жизнь кипит так же, как и днём, только слуги замирают до рассвета.

– Чем вы занимаете свою вечность?

– Кто чем может… Музицируем, рисуем, общаемся, спорим и даже вступаем в ссоры, чтобы после помириться… Впрочем, есть одно времяпровождение, которое нравится нам всем: чтение. Однако я давно прочитал все имеющиеся у нас книги, так что давно не заглядывал в библиотеку.

– У вас есть библиотека? – я даже не пытаюсь скрыть своего воодушевления от этой новости. С Тофой мы говорили о книгах, но она не упоминала о библиотеке…

– Да, она здесь, в саду среди плакучих ив. Мы как раз движемся в её направлении.

Прежде чем Тиберий успевает договорить, к нам подлетает маленькая ночная птичка. Сначала я думаю, что она сбилась с пути, после – что она просто запуталась и скоро пролетит дальше, но вдруг она начинает кружить над моей головой и в итоге садиться прямо на моё плечо. Я замираю, совсем уж провалившись в состояние сказочности этой ночи, а Тиберий вдруг говорит:

– Это любопытно, – его голос выдаёт удивление, и таким образом я понимаю, что происходящее – вовсе не демонстрация повседневного поведения местных птиц: очевидно, с Тиберием здешние пернатые себя не ведут подобным образом.

Посидев на моём неподвижном плече с минуту, чёрненькая птичка с оперением, переливающимся от света, исходящего от пузыря Шакролина, наконец вспорхнула и, покружив ещё немного прямо над моей головой, удалилась в кроны высокого ореха…

***

Библиотекой оказалось большое и высокое каменное построение, своей формой снова напоминающее часовню. Она так удачно пристроена между высокими деревьями, включая ивовую аллею, что визуально кажется, будто это укромный уголок, а не что-то массивное и выпирающее. Архитектурное исполнение: бежево-серый камень, при входе небольшое крыльцо, увенчанное тремя ступенями, на деревянных дверях филигранная металлическая ковка – красота!

Тиберий провёл меня внутрь, и стоило нам только переступить порог, как я сразу же услышала знакомый голос Реи Рений:

– Хотела спросить, почему ты сегодня так долго, но по полирующему напольный камень подолу слышу, что ты явился в женской компании… Йорун? – она предположила, но стоит мне показаться из-за художественно оформленной ширмы, как она понимает свою ошибку.

Картина живописна: Рея сидит за огромным круглым столом, усыпанным исписанными жёлтыми листами, чуть склонив голову над громадной книгой, раскрытой прямо перед ней. По краю стола догорает единственная свеча: воск расплавился настолько, что залил собой ножку подсвечника.

– Передаю тебе Диандру, – мягко произносит Тиберий.

– Диандра, может, и свет чьих-нибудь очей, но не моих. Так-то мне светильник нужен.

Тиберий молча устанавливает в центре стола бережно принесённый им пузырь со светлячками, после чего, под удовлетворённый вздох своей резкой подруги, уходит, больше не проронив ни слова. Я понимаю это. Мы с Кайей, после долгих лет жизни бок о бок, вычеркнули из списка необходимостей пункт с произношением вслух простых истин, вроде: выходя из дома, говорить о том, что скоро или нескоро вернёмся; подавая кружку с чаем, упоминать о том, что он горячий; просить не будить, если вдруг удастся погрузиться в сон… Само собой разумеющиеся вещи не требуют лишних слов – одна из тех истин, которую уясняешь в первое же десятилетие своей металлической жизни.

– Значит, у вас нет электричества… – с воодушевлением поднимая взгляд по заставленным книгами до самого потолка стеллажам, издалека начинаю беседу я.

– Есть. Но мы живём в режиме экономии с тех пор, как… Знаешь, молнии.

Молнии, значит…

Я протягиваю свою руку в сторону и вынимаю первую попавшуюся книгу. Двести двадцать две страницы, на обложке фотография северного сияния на фоне блестящих снегов, название: “Северное сияние Скандинавии. Последние саамы – хранители памяти ушедших эпох”.

– Увлекательно, но одной мало будет, – предполагает Рея. – За ночь прочтёшь, если не будешь прерываться на то, чтобы полюбоваться своим отражением в зеркале.

– Думаешь, я самовлюблённая? – совсем не переживая о стороннем мнении на свой счёт, я с интересом изучаю корешки книг, желая выбрать себе ещё парочку историй.

– Думаю, тебе на самом деле плевать, что я думаю. По крайней мере, о тебе.

– Ты проницательна.

– А ты не самовлюблена. Но даже будь ты самовлюблённой особой, всё равно бы не переплюнула в этом состоянии нашу неподражаемую Флорентину.

– Эй, я всё слышу! – из-за стеллажа вдруг выглядывает Персефона, что становится для меня неожиданностью. Прислушиваюсь, но больше не слышу здесь присутствия иных сердец, да и звук наших сердцебиений заметно глушит стрекотание светлячков, слышимое только на частоте металлического слуха… Тем временем, Персефона, продвигаясь к столу с огромной книгой в руках, говорит: – Флорентина моя сестра, так что попрошу не говорить о ней дурно в моём присутствии.

– А кто говорит дурно о твоей старшей сестрице, скажи? Её самовлюблённость – не тайна, а факт, который я констатирую не только в её отсутствие, но и в её компании, глядя ей прямо в глаза. Вот, например, ты: мисс романтичная наивность – скажу эти слова за твоей спиной без зазрения совести, потому как говорю их же тебе в глаза. Я, как ты сама недавно выразилась, “оторви и брось”. Диандра… – говорящая запинается, бросая на меня изучающий взгляд.

– Красавица, – уверенно подсказывает Персефона, уже сев за стол и упёршись подбородком в свои сцепленные ладони.

– Ну, должно же быть в ней что-то помимо красоты…

– А по-моему вполне достаточно, – с вызовом бросаю я, но это не выпад, а, скорее, игривость.

– Дерзишь, – хмыкает Рея. – Что ж, Диандра у нас: ещё не врубившаяся в ситуацию, дерзкая красотка.

– Не “не врубившаяся в ситуацию”, а пока ещё “не влившаяся в нашу семью”, – поправляет Персефона.

– Как скажешь, – с откровенной иронией, а может даже и с сарказмом, гулко хмыкает Рея, параллельно бегая взглядом по содержимому страниц своей книги.

– Рея у нас такая, – мягко замечает Персефона, обращаясь взглядом ко мне.

– Какая у вас Рея? – откликается Рений, всё же не отрываясь от своего чтения. – Ну же, скажи в моём присутствии, чтобы потом было не зазорно говорить обо мне чушь за моей спиной.

– Вредничает, потому что ей с нами скучно, – словно не обращая внимания на Рений, Таллий продолжает обращаться исключительно ко мне. – В буквальном смысле не находит себе места среди нас. Всё прочитала, всё изучила и ничего ей из интересного тут не осталось…

– Здесь все хотя бы один раз прочитали всю эту библиотеку, – весомо замечает Рея.

Я немного удивляюсь: библиотека громадна, стеллажи забиты от пола до потолка – неужели и вправду всё прочли? Я за свою жизнь, пожалуй, прочитала примерно… Половину такой коллекции. Не потому, что не интересовалась литературой – напротив! – просто с бумажными изданиями в Павшем Мире туго, а для чтения электронных необходимо электричество, которого в Диких Просторах днём с огнём не сыщешь.

Тем временем Персефона продолжала наседать на свою собеседницу:

– Да, но ты единственная, кто прочитал всю библиотеку трижды. Больше тебя только Тофа – пять раз, – но она совсем помешанная на этом деле.

– Сколько ушло времени, чтобы прочитать всю библиотеку в первый раз? – мне откровенно интересно, словно я готова ввязаться в гонку. Смешно! Я ведь даже ещё не думала о том, задержусь ли здесь…

– Пять металлических лет, – хмыкает Рея. – Человеку понадобилось бы лет пятнадцать минимум.

Я чуть не выпалила: “Побью рекорд за два с половиной года!”, – но меня сдержала мысль о том, что, быть может, мне уже скоро уходить отсюда, и за моей спиной как раз раздался дверной скрип. Как и Рея в моём случае, по шороху ткани, “полирующей каменный пол”, я поняла, что в библиотеку явилась ещё одна женщина. И как Рея, я ошиблась. Думала, что это Флорентина решила присоединиться к своей сестре, и уже даже слегка расстроилась потенциально испортившейся атмосфере, как вдруг из-за моей спины вынырнула огненноволосая красавица: пышные и стелющиеся волнами рыжие волосы длинной до поясницы, кожа белоснежная, без единой веснушки, большие карамельно-серебристые глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами, рост высокий, то есть, примерно с меня, пышная грудь удачно подчёркнута искусной резьбой декольте белого платья, обшитого серебристыми нитями… Выглядит лет на двадцать, может, совсем на чуть старше… Сексуальная энергетика при такой фигуре неудивительна, но, кажется, так и прёт выше нормы…

– Приятно познакомиться, Диандра Рокс, – девушка весело улыбается и даже словно подпрыгивает на месте, протягивая мне свою руку, которую я пожимаю в ответ. Она продолжает говорить весёлым тоном: – Аурелия Блаукрафт Теллур, двадцать один человеческий и пятьдесят один металлический год, дочь Гектора Блаукрафта, с которым ты также пока ещё не успела познакомиться…

Выпустив мою руку, девчушка с шумом “шлёпается” на стул рядом с Персефоной, и продолжает проявлять во всей красе свой весёлый нрав:

– Девушки, что я вам расскажу, вы не поверите! – теперь она переводит взгляд на меня: – Мой отец и Литий, по приказу Багтасара, сутками напролёт следят за тем здоровяком, который прилетел с тобой, чтобы не терять его из виду и знать о его расположении – ради безопасности Дворца.

– Его зовут Борей, – подаёт голос Персефона. – Так Диандра сказала… Кому-то.

Ясно. Слухи здесь распространяются со скоростью лесного пожара… Что, впрочем, неудивительно, при таком количестве гиперактивных женщин.

– Борей, – Аурелия тянет имя моего сына как-то слишком уж сладостно. – Какое красивое в своей грубости имя, мне сразу нравится! Так вот, мой отец сейчас сказал, будто Борей наконец начал успокаиваться на границе северного леса, – а вот это уже не праздная сплетня, а отличная новость! – Будто бы он всё ещё крушит лес, но уже меньше.

Упс… Целостность их прекрасных деревьев… Чуть-чуть неловко, но, положа руку на сердце, меня больше волнует целостность моего ребёнка, а не их леса, каким бы реликтовым ни был последний.

– Мне так жаль, Диандра, – Персефона смотрит на меня чуть увлажнившимися глазами. Так-так-так… У нас тут плюс один эмпат к Тофе и Тиберию. Ну-ну…

Аурелия закусывает свою пухлую нижнюю губу и в следующую секунду выдаёт:

– Надеюсь, Борей уже скоро придёт в себя, и мы сможем познакомиться с ним поближе. Наверняка он такой же интересный, как Диандра.

Рея словно цитирует иронию, в эту секунду зародившуюся в моей голове:

– Что-то я не заметила, чтобы Диандра вызвала у тебя такой уж интерес.

Рыжеволосая чуть осаживается, и тогда я решаю заранее разрядить обстановку:

– Я благодарна вам за то, что все вы так тепло принимаете в своём доме меня и мою семью, – пока я говорю, я снова ловлю на себе эмпатичный взгляд Персефоны.

Рея отвечает за всех, при этом отстранённо пожимая плечами:

– Тут слишком часто бывает скучно, так что пообщаться с кем-то новеньким интересно, конечно.

– Хочешь сказать, что тебе скучно в доме, который для тебя построил твой отец? – Аурелия обращается к Рее с двузначной улыбочкой, так что я понимаю, что она хочет просто отплатить подруге за её колкость.

– Багтасар твой отец? – я удивлена и даже не скрываю этого.

– А что, вы похожи, – смотря на отстранённую Рею, Аурелия весело хихикает. – Особенно причёсками.

– Багтасар мне не отец, – отрицательно качает головой Рений.

– Конечно, фамилии-то не совпадают, – продолжает веселиться Аурелия: – В твоей фамилии слишком мало букв, Роул.

– Роул? – я снова удивлена. – Так твой отец… Гидеон Роул?

– Оу, кто-то здесь у нас из стареньких, – заигрывающе улыбается Персефона. – Она знает знаменитые имена Павшего Мира.

– Багтасар был телохранителем отца Реи, – поясняет рыжеволосая.

– Что ж, не лучшим, раз уж мой отец всё-таки погиб, а Багтасар стал Королём.

– Крамольные вещи глаголишь, – игриво щиплет Рею за её тонкую руку Персефона, но в этой игривости читается нервозность, а значит, её немного пугают слова этой оторвы.

– Ей можно, – ухмыляется Аурелия. – Она ведь единственная и неповторимая любимица нашего Короля. Но лучше давайте поговорим о Борее… У меня столько вопросов о нём!

– Почему же о Кайе не спросишь? – снова будто бы колется Рея. И я понимаю: эти двое – подруги по “подколам”.

– С Кайей явно будет не так весело, как с Бореем, – при этих словах Аурелия подаёт красноречивые знаки бровями. – Я видела его! Когда он только вылез из воды… Ах, какой огромный! Такой силач… При одном только взгляде на такую мощь кровь в женских жилах так и закипает… Диандра, скажи, пожалуйста, он твой брат или просто друг? Вы ведь не пара, правда? Мне Тофа сказала, что вы не пара.

– Значит, Тофа “забыла” упомянуть, кто они друг другу, – многозначительно, сквозь зубы и себе под нос промычала Рея, явно предупреждая возникновение неловкой ситуации.

Я ответила, кажется, неосознанно слегка призодрав нос, на манер Флорентины:

– Борей мой сын.

Я ещё не видывала, чтобы люди – Металлы – так быстро менялись в лице: очевидно, Персефона и Рея уже были в курсе, но не Аурелия…

– Оу… – девушка резко осела и, будто став меньше в размерах, вжалась в спинку стула.

Не желая давать фору – всё-таки внутренне меня очень развеселил этот момент! – я, отыгрывая образ холодной матери, произношу не принадлежащим мне тоном ледяной королевы:

– Я, пожалуй, пойду, а то слушать о том, как соблазняются моим сыном – не очень вдохновляющее мероприятие.

Уже развернувшись, я задорно подмигнула Персефоне, что заметила и ухмыляющаяся Рея, но не побледневшая до состояния снега и потупившая взгляд в стол Аурелия. Результат: Рея брызжет смехом, Персефона хихикает в ладошку, а Аурелия из бледности резко впадает в состояние пунцовости… Я не успеваю уйти, как рыжеволосая веселушка окликает меня:

– Прости, Диандра, я не знала…

Мой образ ледяной королевы трещит по швам от желания прорваться смехом, но я всё ещё продолжаю держаться, однако хватает меня на одну короткую фразу:

– Да, Борей у меня красивый парень, понимаю…

Не в силах больше сдерживаться, я отворачиваюсь и поспешно покидаю здание библиотеки. Мне так смешно, что я даже перебрасываю книгу из руки в руку, чтобы слегка успокоить этот эмоциональный срыв. Значит, дела обстоят примерно так: все, кто вхож в компанию Реи – носят на себе невидимый знак качества. Хорошо… Выходит, стоит присмотреться, каким образом Рея ведёт себя с остальными Металлами. Побудет моим радаром на ножках.

Я не ожидала больше приключений по пути в свои покои, но в неосвещённом коридоре при самом входе в первый зал встретила Флорентину. Та, увидев в моих руках небольшую баночку со светлячками, взятую мной в саду, с высоты своего вздёрнутого кверху носа бросила фразу: “А, Шакролин уже просветил”, – и тут же на металлической скорости удалилась в сад, из которого я только что пришла. Что ж, не всем в этом мире даётся дружелюбие… Более того: зачастую самые отталкивающие люди являют собой уникальные экземпляры добрейших сердец… К сожалению, Флорентина явно не из числа “уникальных экземпляров” – слишком уж однозначная у неё аура.

Больше я никого не встретила. И только приблизившись к своим покоям, заметила в углублении стены, рядом с горящим тройным подсвечником, небольшую картонную коробку, придавленную скромной запиской… Взяв подношение, я поспешно скрываюсь в комнате, запираюсь на ключ и только после этого читаю записку:

“Надеюсь увидеться завтра.

Багтасар Р.”

Прикусив нижнюю губу, чтобы не улыбнуться, я вскрываю коробку… Посыпанные пудрой, карамельного цвета квадратики: рахат-лукум.

Приблизившись к столу и взяв из вазочки остатки вчерашнего рахат-лукума, я замираю со сладостью на языке. Мне уже не хочется улыбаться, я пытаюсь понять… Понять, что думаю, а может, и что чувствую. Сегодня я не видела Багтасара, но… Пару раз ловила себя на том, что искала его взглядом среди деревьев, в окнах Дворца… Не находила и… Не расстраивалась. Тогда зачем надеялась? Не то чтобы я сегодня хотела его видеть, но…