Короче, за эти пару минут мы не только взлетели вверх по лестнице, но ещё и успешно проникли за ворота и далее — внутрь дома, вскрыв кодовый замок. Если что, то вскрывал не я, это наш полиглот. Откуда у него такие знания и таланты, спрашивать было бессмысленно.

Не то чтобы не скажет или не знает, а, скорее всего, просто не помнит. Мало ли чего и где он понахватался по пьяному делу? Не удивлюсь, если он и адронный коллайдер собрать способен при случае. Отсутствию сигнализации тоже не стоило удивляться, строгая Мила Эдуардовна явно была по маковку замешана в этом деле…

В полутёмной прихожей царили классические музейные запахи: пыль, тлен, старое дерево, новая краска, корвалол и скипидар. Возможно, помещение и вправду готовили к открытию после реставрации, но пока мы могли свободно обойти все восемь комнат, обнюхать все закоулки и, как водится, на первый взгляд, ничего необычного не найти.

— Выпьем для начала?

— Как говорил Пикассо: «Выпейте за меня, друзья мои, я не могу больше пить…»

— Почему?

Мне пришлось напрячь память и прочесть всё стихотворение наизусть:

Выпейте за меня, друзья мои. Я не могу больше пить.

Испанское вино так сгустилось в моих жилах…

Врачи говорят, мне недолго осталось жить.

Пора идти к той, что меня заслужила.

К той, что ждала терпеливо от всех трёх жён.

К той, что не ревновала к сотням любовниц.

К той, пред которой вечно я обнажён,

Стоя в зелёном кругу олив и смоковниц.

К той, что смотрит с лица любого холста,

Что улыбается белозубо с белой бумаги.

Жизнь художника наивна бывает или проста,

Но истина всегда колеблется на острие шпаги,

Которой ты молча убиваешь усталого быка.

И вместе с ним заливаешь кровью своей арену.

Рисуй каждый миг, пока ещё крепка рука!

Пока вдохновение держит каждую сцену!

Запомните, какой это дивный восторг — творить!

Дышит грудь, ясен взор, и тело ещё не дрябло,

Друзья мои, я уже не могу больше пить.

Выпейте за меня и простите старого Пабло…

— Не надо трагизма, бро, я тебе верю, — Денисыч преспокойно налил себе и уселся в скрипнувшее кресло великого художника, самым наглым образом скидывая на меня всю основную работу. — Струна Орфея точняк где-то тут!

— И ты уверен, что Шаляпин не увёз её с собой в эмиграцию, а оставил на память другу?

— Ф эмигр-ции… эмирграции… ф э-ми-г-ра-ац… тьфу! Ну чё ты хощешь, я же датый? Ищем здесь, а потом идём… не знаю куда… но с позором! Обпоз-позорен-нные оба!

Культурных слов не было, одна латынь на языке: Absit![6]

…А в общем и целом я неожиданно неплохо провёл время. С удовольствием прогулялся по закрытому музею, посмотрел на всё, что мне казалось интересным, сравнил наличие оригиналов по мелочи с хорошими копиями в массе, улыбнулся состаренному мольберту, стопудово не принадлежавшему мастеру, но в целом признал, что все экспозиции смотрятся вполне пристойно. Когда здесь будут туристы, то вряд ли кто-то пожалеет о потраченных деньгах.

Однако если вновь подумать о нашем задании, то ничего подходящего для тайника с золотой нитью я не увидел. Или, скорее, под тайник для столь малозаметного предмета тут подходило всё. Струну Орфея можно было уложить по периметру любой позолоченной рамы, запихнуть в любую щель между косяком и стеной, спрятать под потолочную балку, да вообще куда угодно.

— Ничего нет, — мне пришлось признаться в собственной неудаче.

— Зёма, ты ведь не думаешь, что до тебя эту вещицу никто не искал? — откровенно зевнул мой напарник по криминальным приключениям. — Да как только Фёдор Шаляпин её ещё тока купил, а уже через три дня его пытались ограбить. А ить он же из казанских русских, здоровый как лось, в одиночку шестерых местных бандюганов под упокой отделал! Но и ему тоже досталось, чуть не скулу поломали…

— И что?

— А ничего, всё равно потом многие пытались нарываться, но певец тогда в Гурзуфе с одним полицейским чином задружился. Да так, что тот за него готов был жизнь отдать. С пару десятков шпаны по кутузкам раскидал, вот от Шаляпина и отстали. Зато когда он в Париж уехал, струну снова искать стали. Уже на международном уровне, вот тогда и…

— От греха подальше Фёдор Иванович отправил раритет в Россию к своему старому другу, — осторожно предположил я. — Он не знал, что и Коровин с семьёй вскоре тоже переедет во Францию лечить сына, пострадавшего из-за дурацкой любви к дочери всё того же Шаляпина.

— Давай на ход ноги, — довольный собой Диня тут же протянул мне бумажный бокальчик вина.

Нет, мне была нужна трезвая голова. Я вновь вспомнил все портреты великого баса, работы того же Коровина или Кустодиева, на них, как и на большинстве фото, Шаляпин позировал левой стороной лица. Валентин Серов изобразил друга в фас, и у меня вдруг сложилось стойкое ощущение, что…

— Ты говорил, что в той драке ему разбили правую скулу?

— Н-не помню, бро, а чё?

— Одна вещица в четвёртой комнате. Автопортрет самого Шаляпина в гипсе. Известно не менее восьми подписанных копий. Что, если одну он прислал в подарок своему старому другу? — продолжая рассуждать вслух, я двинулся в дальнюю комнату, где у стены стояла вертикальная витрина без заднего стекла. Немного усилий, скрежет и дребезжание, но мне удалось просунуть руку в попытке ощупать гипсовую голову.

— Не может быть…

— Саня?

— Правая скула заметно теплее левой.

— Крош-ши гипсяру! — Покачивающийся полиглот вылил себе в горло ещё грамм триста, засучил рукава и полез на штурм.

Мне с трудом удалось его удержать, потому что калечить один раритет ради другого — недопустимо. На этом, если помните, ещё великий Генрих Шлиман погорел, безжалостно выкапывая и раскидывая все исторические слои ради поиска мифической Трои. Я вытащил белую голову Шаляпина из витрины и держал обеими руками, а поскуливающий Денисыч, словно акула, кружил вокруг, пытаясь присвоить себе мой трофей.

— Аря-ря-а!

— Это боевой клич моих сестёр.

— Я тоже так могу!

— Гипс нельзя ломать, это вандализм!

— Я тя умоляю, мы его уже фактически спёрли…

— Тем хуже, тогда это наглая кража с элементами вандализма!

— И чё⁈

— На нём автограф самого Шаляпина!

— Подумаешь! Ты сам сказал, что таких ещё штук восемь есть. Государство не обеднеет, забирайте! В смысле раздолбайте!

Короче, мне пришлось отступать по коридорам, потом за дверь, оттуда пятиться спиной в кипарисовый сад, на территорию так называемой «сковородки», а там меня остановили суровые лапы двух ушлых доберманов. Понятно, мы уже дома.

Я обернулся к ангелочкам, их мама сидела за мраморным столом, на небесах — звёзды, вокруг нас — ночь, светят длинные факелы, а горбатый Сосо уносит последний поднос с остатками ужина.

— О, Милка нарисовалась, — знаток всех языков и всех вин без приглашения присоседился к сестре нашего директора. — Чё, мы с Саней справились! Ниточка-то, она вона где…

Он демонстративно постучал себя по голове, но Мила Эдуардовна даже бровью не повела.

— Александр?

— Во-первых, это всё-таки кража, — твёрдо заявил я, ставя шаляпинский бюст на стол. — Во-вторых, если всё действительно так, как кажется, то золотая струна Орфея здесь, с правой стороны, спрятана под скулой.

Девушка щёлкнула пальцами, и буквально через минуту два добермана доставили к нам сурового Германа. Выслушав поставленную задачу, наш крутой специалист по металлам и скульптуре мигом прогнал с себя сон, внимательно осмотрел гипсовую голову, ощупал её со всех сторон и убежал к себе за инструментами. Я впервые воочию видел, как нежно и деликатно его огромные руки способны выполнять самую филигранную работу.

Сначала он определил единственную, только ему видимую точку. Потом тонким сверлом сделал там крохотную дырочку, куда вставил иглу с крючком на конце. Несколько вращательных движений, испарина на лбу — и вот игла зацепилась за что-то. Крайне осторожно, почти не дыша, Земнов вытянул жёлтую петельку. Пять минут кропотливой работы — и вот на белой столешнице перед нами вытянулась тонкая метровая нить, сияющая, как чистое золото…

— Струна Орфея, — благоговейно прошептали все.

— На ночь она останется у меня, — Мила Эдуардовна загребла общую добычу, а её собаченьки напомнили всем, что с их мамой не спорят. — Герман, забирай голову к себе, и чтобы на рассвете гипс выглядел как абсолютно нетронутый. Мне его ещё в музей возвращать.

Великан молча кивнул.

— Денисыч, если ещё раз ты вот так подставишь Грина, я сама тебя отлуплю! Ты меня знаешь.

Тот демонстративно выпил большой бокал вина и храбро показал ей язык. Который сам же и прикусил, стоило двум псам сдвинуть в его сторону оранжевые брови.

— Александр, а вы идите отдыхать. Ни о чём не думайте, всё будет хорошо, я никому не позволю нарушать закон. И ещё…

— Да? — привстал я.

— Отличная работа. Напомните мне, я поцелую вас завтра.

…Когда она ушла, Герман и Диня посмотрели на меня с нескрываемым сочувствием:

— Кажется, ты серьёзно влип, бро…

— Ты что-то слышала об этой нити?

— Немного.

— Поделись.

— Особо нечем, милый. Разве что, если ты помнишь геноцид титанов, то именно из сплава огненных молний Зевса и золотых лучей Аполлона впоследствии были выкованы струны для Орфея.

— Это наводит на размышления.

— Вот именно. Их директор сказал, что больше не будет давать сдачи, а нанесёт удар первым.

— Ну, не нагнетай… Сколько молний понадобилось Зевсу? Не менее тысячи! А тут одна-единственная струна…

— Скольких титанов убивала одна молния? Бывало, под сотню душ! А сколько ты знаешь наших, прячущихся под землёй в бункерах и норах? Одной нити вполне хватит.

— Но это будет преступлением, так нельзя!

— Когда наши предки уничтожали деревни, города и цивилизации, ты так не говорил.

— Потому что первородны мы, а не люди! Значит, права на землю, воздух, воду, суд и жизнь принадлежат исключительно нам.

— Жутко интересно. Нет, мне есть что сказать, но, пожалуйста, продолжай.

— Мы должны поднять общественность, натравить на ЧВК «Херсонес» полицию, налоговую, ЖКХ, все свободные СМИ, организовать вбросы в социальных сетях, в конце концов, подбить волонтёров на мирную демонстрацию протеста и организованные пикеты! Сделать всё, чтоб им было не до нас.

— Трус.

— Кто, я?

— Ну не я же предлагаю всю эту чушь.

— Дорогая, не понимаю, ты что, на их стороне?

— Пока нет.

— В смысле «пока»?

— Не вижу ничего дурного в том, чтобы стать на сторону победителя.

— Все вы, женщины, одинаковы.

— Возможно, поэтому мы и сумели выжить…

…Я плохо спал в ту ночь. Что бы там ни говорила Мила Эдуардовна, как бы ни был вдохновлён Герман и какие бы тосты в мою честь ни произносил счастливый Денисыч, меня по-прежнему угнетал факт безответственности собственного поступка. Как ты ни верти, но кража экспоната из чужого музея — это категорически неправильно!

Тем более что речь шла о преднамеренном групповом преступлении: проникновение на охраняемую государством территорию, откровенный взлом замков, злостное отключение сигнализации, открытая нейтрализация охраны, использование агрессивных пород собак и…

Стоп, вот тут не надо. Пуськи и няшки ни в чём не виноваты, они служат верно, и все вопросы или претензии — к их хозяйке! Но давайте продолжим…

Кажется, на мысли о продолжении я в конце концов и уснул. Мне снилась Афродита, в смысле Светлана Гребнева. В ярком купальнике она выходила из «цветущего» моря в Анапе, выжимая на ходу длинные золотистые волосы, и улыбалась мне. Потом мы оба стояли на берегу, и я деликатно помогал ей вытащить зелёные лохмотья тины из-под всех лямочек и завязок. Мы оба смеялись, над головами сияло солнце, потом вдруг резко набежали тучи, мы куда-то спешили под дождём, но гром всё равно нагнал нас, трижды стукнув в дверь…

Пришлось вставать. Три тяжёлых, грохочущих удара, способных разбудить даже мёртвого, вполне себе характерны для нашего горбатого сторожа. Наверняка меня уже ждут в директорском кабинете. Что ж, решение было принято, другого выхода нет, и, как говорили греки: Vade fortiter, vade feliciter![7]

— Пять минут! — громко проорал я, быстро доставая бумагу и авторучку. — Оденусь, умоюсь и выйду!

Сосо честно дождался за дверью и даже не ворчал. Жаль, что в последний раз, когда я выбирался в центр города, позабыл привезти ему тонкие охотничьи колбаски или мясные чипсы под пиво. Так-то он не пьёт, но сама закуска ему нравится. Помнится, он мне даже руку лизнул в благодарность. Странный человек. Хотя кто у нас тут нормален? Вопрос риторический, в ответе не нуждается, мы это уже не один раз обсуждали.