Самое смешное, что когда Земнов показал пьяненькому Дине сам замок, унесённый в качестве трофея, то знаток всех наречий вскрыл его в полторы минуты со второй попытки. Просто во время первой у него ещё пальцы дрожали, но он выпил бокал и справился. Мораль, конечно, не в пропаганде алкоголизма, а в том, что всякое конкретное дело нужно доверять определённому специалисту. А вот ломать — много ума не надо.

Естественно, что Феоктист Эдуардович был крайне недоволен. Наш маленький музей часто позволяет себе неординарные подходы к сохранению культурных ценностей, но уж если что и делает не совсем законное, так максимально не привлекая внимания. В этом весь смысл! Грубить, взрывать, переть напролом обычно не в наших лучших традициях. Хотя, конечно, всякое бывает.

Когда Светлана ушла к себе, а Герман остался в саду чертить планы веточкой на песке, Денисыч потащил меня в мою комнату. Ну, или, скорее, уже нашу, потому что он тоже там периодически спит. Хотя где он только не спит, с другой стороны…

— Саня, у меня гениальная идея!

Обычно так начинается всё плохое, но перебивать тоже резона не было. Если этот умник решил выговориться, его всё равно не заткнёшь. По крайней мере, минут десять-пятнадцать, потому что потом у него язык начнёт заплетаться, слова путаться и он свалится сам.

— Предлагаю пойти и довести до ума то, чё не смогли Светка с Германом!

Собственно, что ещё от него можно было ожидать?

— Не, не, не, я серьёзно! Там делов-то на пять копеек.

Сами понимаете, когда подвыпивший музейный сотрудник на таком энтузиазме прёт на танк, он и мёртвого уговорит. Мне пришлось сесть и слушать. Недолго, потому что буквально через минуту Диня назвал фамилию человека, которого пытались ограбить Гребнева и Земнов. Пусть даже, с их точки зрения, это и не стоило называть таким уж криминальным словом, но…

— Влезть в музей Константина Коровина?

— Да, прикинь!

— Но не ради него самого, а из-за…

— В самую дырочку, бро!

— Шаляпина?

— Зёма, чё ты сразу…

— Погоди, не перебивай. Из-за Фёдора Ивановича Шаляпина, гениального оперного певца, выдающегося баса, знаковой фигуры двадцатого века… ограбить музей его ближайшего друга?

— Ну, типа того…

— Вы рехнулись всем коллективом⁈

Мой приятель тут же выставил передо мной бокал вина для успокоения, но я категорически отказался: есть вещи, которые лучше выслушивать трезвым. В общем и целом речь шла о таком же маленьком музее, как наш, находящемся тоже в Крыму, в чудесном зелёном городке Гурзуф. Крутые склоны, уютные кафе, пляж из красной гальки, огромные толстые чайки и дивный воздух. Мы вроде там были проездом всей бандой в знаменитых Красных пещерах, когда добывали золотой меч тавров.

Сам город мне до сих пор видеть не доводилось, мы же тогда фактически не вылезали из-под земли. Но интернет помогает всем, смотрите, не жалко! Так вот в районе набережной есть двухэтажное здание, потому что один художник пожелал там поставить дачу, а чтоб её содержать, открыл рядом доходный дом, где сдавал комнаты отдыхающим на лето. Не знаю уж, как шёл туристический бизнес, но ныне эта скромная дача-музей Константина Коровина — место притяжения всех художников, посещающих Крым. Хотя, быть может, Коктебель Макса Волошина более раскручен. Но там свои причины, не будем углубляться…

Судя по фото из Сети, бронзовые фигуры художника-импрессиониста и оперного баса встречают посетителей на входе. Вот только сама дача закрыта. Как закрыта галерея живописи в Севастополе, галерея Айвазовского в Феодосии, галерея Куинджи в Мариуполе. Так вышло, нам с этим жить и делать всё, чтобы русские музеи вновь открылись для людей. Без этого и смысла нет всё продолжать…

— Но не грабить же его⁈

— Зёма, притормози! — наш пылкий полиглот в два глотка выпил моё вино и чуть спокойнее продолжил: — Коровин тут вааще не при делах! Фишка в том, что Фёдор Иванович заездами в Гурзуф частенько покупал у местных татар разные диковинки. Ну там, красивую раковину, древние босфорские монетки, медные фигурки из раскопов, осколки расписных ваз и всё такое. Не он один, так многие делали, мы тут без претензий! Но один раз ему предложили на базаре золотую струну очень странного свойства…

Странность выражалась в том, что она была золотой по внешнему виду, но абсолютно не соответствовала этому металлу по всем другим критериям. Расплавлению на любом огне не поддавалась ни в какую. Была твёрдой настолько, что и топором не разрубишь, а продавец пытался, ведь продать три-четыре куска выгодней, чем один. Её длина оказалась равна метру, ни миллиметром больше или меньше, хотя в те годы метрическая система в царской России не использовалась. А ещё струна в свёрнутом виде весила, словно пушинка. Почти ничего!

— Тем не менее она сияла, как самое настоящее золото, прикинь, бро?

— И что же это могло быть? Неизвестный науке металл? Технологии древних тавров? Наследие инопланетян?

— Это струна Орфея, — с придыханием прошептал специалист по всем древним языкам и наречиям, выпил ещё, глубоко втянул воздух носом, выдохнул на меня перегар и заключил: — Струна от золотой арфы Орфея не должна валяться в закрытом доме. Она по праву принадлежит всем людям, и мы выставим её в «Херсонесе».

Вся его пламенная речь с волшебными тайнами и непостижимыми предметами, конечно, производила яркое впечатление, тут не поспоришь. Сразу хотелось идти и вершить подвиги во славу человечества, это да! Но обворовывать государственные музеи ради укомплектования собственных коллекций всё равно казалось неправильным. Мы не воры.

Та фибула, что мы забрали в Горгипии, и без того была наша и попала к ним в результате ошибки на почте. Возвращение подлинного золота скифов из нидерландского плена ровно туда, откуда его и брали на международную выставку, тоже было делом восстановления исторической справедливости. Кто бы спорил?

Тут и я согласен. Но чтобы вскрывать опечатанный музей Коровина? Это уже перебор. Ибо, как говорили мудрые латиняне: Od impossibilia nemo tenetyr[5] Тем не менее, когда обиженный Денисыч фыркнул на меня и демонстративно покинул комнату, я уже не мог выбросить из головы эту его историю о золотой струне…

— Что с тобой?

— Не спрашивай.

— Я говорю, что с тобой⁈

— Небольшое недоразумение.

— Ты весь в крови!

— Допустим, не весь. Больно-то как…

— У тебя подрана нижняя часть спины, зверски покусана рука и нога.

— Попробуй разглядеть во всём этом не только драму. Именно твою сторону этот гад и близко не тронул! Хотя пару раз подставлялся…

— Даже не сомневалась! Всё произошло в Херсонесе, да?

— Да.

— Ты опять ходил туда ночью?

— Собственно, я только заглянул, а там…

— Этот ужасный Грин?

— Хуже, там был очень злой Сосо. Лежал в кустах в засаде и как бросится…

— Он сторож, это его обязанность.

— Я всегда думал, что его наняли для того, чтобы из музея никто не убежал.

— Не двигайся, я дотянусь до влажных салфеток…

— А-а-а!!!

— Заткнись уже. Что смогла, как-то оттёрла. Теперь напомни, где у нас перекись водорода?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Не скажу.

— Уже ближе. Но если ты подхватил какую-либо инфекцию с его клыков, то я узнаю об этом одновременно с тобой. И тогда ты труп, милый. Обещаю, что ты умрёшь от моей руки и непременно в муках!

— Перекись в ванной.

— Вот то-то.

— Это не значит, что я тебя боюсь!

— Поговори мне ещё…

— Мама-а!

…Наверное, часа полтора, если не больше, я сидел в интернете, листая на экране смартфона всё, что хоть как-то касалось неординарной личности Фёдора Ивановича Шаляпина, его визитов на дачу друга в Гурзуф и содержимого того самого музея. Не представляю, где там можно было спрятать золотую нить длиной в метр, лёгкую и тонкую, как струна? Чисто в том плане, что, вообще-то, да где угодно! Попробую пояснить…

Представьте себе дом с мансардой, два этажа, веранда, куча комнат, экспозиция, выставки, интерьеры, картины, фото, мебель — да такой крохотный предмет можно было засунуть под любую половицу. А если вспомнить, в годы Великой Отечественной войны Гурзуф был оккупирован немецкими войсками, — так что наши все оригиналы вывезли, да ещё перетряхнули весь музей от фундамента до крыши в поисках любых незамеченных ценностей. Уж такой сувенир, как золотая нить, точно кто-нибудь прибрал бы!

С другой стороны, наш директор Феоктист Эдуардович кто угодно, но далеко не наивный дурак. И если он посылает двух проверенных специалистов из «Херсонеса» найти и вернуть струну Орфея, значит, она до сих пор там. Почему ребята предприняли столь странный лобовой штурм, конечно, вопрос. Но Диня прав: они её даже поискать не успели, сцепившись с охраной. Тогда, действительно, почему бы и не попробовать…

За дверью раздалось обиженное ворчание доберманов, которым не разрешают поиграть. Постучав, Мила вошла ко мне в комнату, несколько раздражённо потребовав:

— Александр, не могли бы вы унять вашего нетрезвого друга? За последние полчаса-час он буквально вынес мне мозг своими требованиями отправить вас в Гурзуф. Я и знать не хочу, что вы там оба забыли, но…

— Да, конечно, извините, — я без разговоров вышел из комнаты, метнулся в сад и… оказался на незнакомом морском побережье.

Ультрамариновое небо, оранжевые облака, изумрудная вода, розовая галька под ногами, красные крыши домов, белые заборы, фиолетовые деревья и синий Денисыч, стоящий у парапета с бумажным бокалом вина в руке.

— Саня, н-конец-то… Скока тя можно ждать?

— К чёрту время, где мы?

— Ф Гурзуф-фе, на задани-и!

— Я тебя убью.

— Щем? Вот з-заберём золотую н-нитощку, и можешь меня ей за-ду-шить…

— С наслаждением, — простонал я, но деваться было некуда.

С собой ни телефона, ни банковской карты, а ехать до Севастополя на такси влетит, наверное, тысяч в пять как минимум. Здесь меня никто не ждёт, просить у прохожих телефон, звонить по служебному номеру директору бессмысленно, он всегда уходит с работы на закате.

Номеров Германа и Светланы я наизусть не знаю, кстати, вроде бы у Гребневой и сотового нет. А если нас сюда доставила сама Мила Эдуардовна, то только она и вернёт обратно. После исполнения задания, разумеется. Других вариантов нет.

Всё ещё неслабо пьяненький Диня потянул меня за собой. Мы прошли по ухоженной, чистенькой набережной, где повсюду фланировали загорелые люди, носились беззаботные дети, преследуемые усталыми родителями в дурацких футболках «Лучший папа» и «Моя мама замужем»; красивые девушки в бикини или тончайших, полупрозрачных платьях, не скрывающих ровно ничего; хохочущие толстухи, которым было бы желательно то же самое как раз таки скрыть, выгуливали мопсов, шпицев и корги. Бесноватая молодёжь сновала на самокатах, скейтах и роликах, чудом никого не убивая.

Шумела ресторанная музыка, в воздухе разливался манящий аромат кофе, шашлыков и чебуреков, вино продавали на розлив, от обилия цветов, фруктов, пахлавы, щербета и всяческого мороженого рябило в глазах. Казалось, что щедрый Гурзуф жил собственной курортной жизнью, искренне стараясь влюбить в себя всех и каждого. И у него всё это получалось. Однозначно.

Мы шли по набережной быстрым шагом, насколько было возможно, плавно поднимаясь в гору, и вот перед нами открылись два дома, стоящие рядом как братья, а перед каждым на постаменте высились бронзовые фигуры первого импрессиониста России и мирового оперного певца. Кто более ценен для матери-истории, я судить не берусь. Но если чисто в плане популярности, то Шаляпин, конечно, куда более раскручен во всех смыслах.

— Почему сюда? — на минуточку удивился я, когда Денисыч вдруг потянул меня за руку, сворачивая между памятниками двум знаменитым друзьям. — Ведь ворота закрыты.

— Не смеши, я этот замо́к ногтем вскрою, — парировал он.

— Но тут охрана, четыре человека в форме! Мышь не проскочит.

— Ну, зёма, это тока если коты будут смотреть в нужную сторону…

Два добермана выросли словно из-под земли, с яростным лаем бросаясь на охранников музея Коровина. Естественно, мужики даже не подумали защищаться, а дружно прыснули во все стороны, перепрыгивая через перила и удирая вверх по мощёной улочке.

Хотя о чём я? От атаки добермана вообще нет защиты (проверено на собственной шкуре!), а напомню, что няшек и пусек было аж двое. И они оба знали, как произвести впечатление. Мила появилась через минуту:

— Ай-яй, плохие собаченьки! Не сметь есть чужих дяденек, они на службе! К тому же наверняка потные и невкусные…

Как по мне — так себе комплимент для вневедомственной охраны. Но пока четверо побледневших героев пытались вернуть себе утраченную мужественность и привести себя в порядок, сестра нашего шефа в просвечивающем коротком белом платьице, без нижнего белья, хлопала ресничками, умоляя не сердиться на её ангелочков. Отказать ей было невозможно — это значило до глубины души обидеть двух пёсиков. Что, пожалуй, полноценно приравнивалось бы к суициду. Но зато давало нам совсем немножечко времени…