Я просыпаюсь от того, что Джули забирается на меня. К сожалению, это не проявление ее нежных чувств – она пытается дотянуться до будильника, который показывает 6:03. Он звонит уже три минуты. Джули вдавливает кнопку и со вздохом скатывается с меня. Через пару секунд я слышу ее ровное дыхание: она опять уснула.

Добро пожаловать в новый день!

Минут через 45 я уже вывожу «бьюик» из гаража. На улице еще темно когда я проезжаю несколько миль, небо на горизонте начинает светлеть и на полдороге к городу встает солнце. Однако я слишком занят своими мыслями, чтобы сразу это заметить. Бросив взгляд в сторону, я вижу, как оно выплывает из-за деревьев. Иногда меня просто бесит, что я живу в такой гонке, что (как, полагаю, и большинство людей) просто не успеваю обратить внимание на все те чудеса, которые происходят вокруг меня каждый день. Вместо того чтобы наслаждаться красотой восхода, я слежу за дорогой и треплю себе нервы из-за Пича. Он назначил совещание в штаб-квартире и вызвал всех, кто подчиняется непосредственно ему, другими словами, всех директоров заводов и весь свой управленческий аппарат. Как нам было сказано, совещание начнется ровно в восемь. Странно, что Пич не сообщил, по какому поводу оно созывается. Это большой секрет, понимаете ли: тсс-тсс, как будто речь пойдет не то о войне, не то о чем-то вроде этого. Он распорядился, чтобы мы были к восьми и взяли с собой отчеты и необходимые данные для проведения тщательной оценки работы всего дивизиона.

Естественно, мы выяснили, по какому поводу созывается совещание. По крайней мере, у нас есть достаточно обоснованное предположение. По сведениям, полученным из внутренних источников, на этом совещании Пич собирается объявить, насколько плохо дивизион сработал в первом квартале. Затем он спустит нам директиву по претворению в жизнь новой кампании, направленной на повышение производительности, с доведением до каждого завода плановых показателей, обязательств и всего прочего в таком же духе. Я полагаю, это и есть причина того, что нам было приказано явиться к восьми, причем со всеми данными. Пич, должно быть, полагал, что это придаст всему мероприятию дух дисциплины и срочности.

Вся ирония заключается в том, что половине тех, кто должен присутствовать на совещании в такую рань, необходимо было прилететь вчера вечером, что означает дополнительные расходы на отель и суточные. Таким образом, для того чтобы объявить, насколько плачевны результаты деятельности дивизиона, Пичу придется раскошелиться и заплатить на пару тысяч больше, чем в случае, если бы он назначил совещание на час или два позже.

У меня такое чувство, что Пич начинает терять контроль над ситуацией. Не то чтобы у меня сложилось впечатление, будто его вот-вот захлестнет с головой или что-нибудь в этом роде. Просто все, что он в последнее время предпринимает, кажется неадекватной реакцией на существующую ситуацию. Билл напоминает генерала, осознающего, что проигрывает битву, и отчаянно стремящегося победить, забыв о стратегии.

Пару лет назад Пич был другим – уверенным в себе. Он не боялся наделять подчиненных большей ответственностью. Он давал людям свободу действий при условии, что они обеспечивали приличный конечный результат. Билл старался быть «просвещенным» руководителем, открытым для новых идей. Когда кто-нибудь из консультантов говорил ему: «Для того чтобы люди работали продуктивно, им должно нравиться работать у нас», Пич старался прислушаться к этим словам. Но так было в те времена, когда продажи были выше, а бюджет не страдал от нехватки средств.

А что мы слышим сейчас?

– Мне нет дела до того, что им должно нравиться, – говорит Билл теперь. – Если это будет стоить нам хоть пять центов, платить я не собираюсь.

Пич сказал это, когда один из менеджеров попытался убедить его в необходимости оборудовать спортзал для своих работников, обосновывая свои слова тем, что в результате люди будут лучше выполнять возложенные на них обязанности, так как здоровые работники – это в конечном итоге довольные работники, и тому подобное. Билл практически выставил его из своего кабинета.

Теперь он является на мой завод, переворачивает все вверх дном, и все это во имя улучшения обслуживания клиентов. А ведь это уже не первая стычка между мной и Пичем. Мы схлестывались еще пару раз, но не так серьезно, как вчера. И что действительно не дает мне покоя, так это то, что когда-то мы очень неплохо с ним ладили. Я даже думал, что мы друзья. Когда я работал у него в аппарате, под конец дня мы, бывало, часами сидели у него в кабинете и разговаривали, иногда даже выбирались куда-нибудь посидеть и пропустить по стаканчику. Все считали, что я подхалимничаю. Но, думаю, я нравился ему именно потому, что не подхалимничал. Просто я хорошо делал свою работу. Мы на самом деле были друзьями.

Помню одну сумасшедшую ночь в Атланте, когда после совещания работников отдела продаж по итогам года Пич, я и еще несколько шизанутых ребят из отдела маркетинга прихватили из бара отеля пианино и устроили в лифте концерт. Когда двери лифта открывались, ожидавшие его гости отеля обнаруживали внутри нас, горланящих какую-то ирландскую застольную под аккомпанемент Пича. (К слову, он очень неплохой пианист.) Через час до нас наконец-то добрался управляющий отелем. К тому времени толпа была уже слишком велика, чтобы мы продолжали распевать в лифте, поэтому мы забрались на крышу и пели там для всего города. Мне пришлось вытаскивать Пича из потасовки с двумя вышибалами, посланными управляющим, чтобы разогнать нашу вечеринку. Да, это была ночка! Мы с Биллом закончили ее ранним утром на другом конце города в каком-то неопрятном ресторанчике, поднимая стаканы с апельсиновым соком и произнося тосты.

Это Пич дал мне понять, что в нашей фирме у меня действительно есть будущее. Именно он обратил на меня внимание тогда, когда я был простым инженером по проектам и все, чем я обладал, – это усердие. Именно Билл выбрал меня для работы в штаб-квартире. Именно он устроил так, чтобы я смог продолжить учебу и получил степень магистра в управлении бизнесом.

А теперь мы орем друг на друга. Я не могу в это поверить.

Часы показывают 7:50, когда я припарковываю свой «бьюик» в подземном гараже офисного здания «ЮниКо». Пич и управленческий аппарат дивизиона занимают здесь три этажа. Я выхожу из машины и достаю из багажника портфель. Набитый отчетами и компьютерными распечатками, он весит фунтов десять. Сегодня на хороший день рассчитывать не приходится. Нахмурившись, я направляюсь к лифту.

– Ал! – окликает меня кто-то сзади.

Я поворачиваюсь: меня догоняет Натан Селвин. Я останавливаюсь, поджидая его.

– Как дела? – интересуется он.

– Да ничего. Рад тебя видеть, – говорю я, и дальше мы идем вместе. – Видел распоряжение с назначением тебя в аппарат Пича. Поздравляю!

– Спасибо, – отвечает он. – Я, правда, не уверен, что при всем том, что сейчас происходит, это самое хорошее назначение.

– Что так? Билл заставляет работать по ночам?

– Да нет, дело не в этом, – говорит Натан, а затем замолкает и смотрит на меня. – Ты что, не слышал?

– Не слышал о чем?

Он внезапно останавливается и смотрит по сторонам. Рядом с нами никого нет.

– О дивизионе, – говорит он полушепотом.

Я пожимаю плечами, не понимая, о чем идет речь.

– Весь дивизион собираются продавать, – говорит Натан. – На 15-м все уже в штаны наложили. Пич узнал от Грэнби неделю назад. У него времени – до конца года, чтобы улучшить результаты, иначе весь дивизион пойдет на продажу. И я не знаю, насколько это правда, но, говорят, Грэнби специально подчеркнул, что, если дивизион придется продать, Билл должен будет уйти.

– Ты это точно знаешь?

Натан кивает и добавляет:

– Похоже, это носилось в воздухе уже довольно давно.

Мы идем дальше.

Моя первая реакция на это: то-то в последнее время Пич как с цепи сорвался. Под угрозой все, ради чего он работал. Если дивизион будет куплен другой корпорацией, Пич останется без работы. Новые владельцы захотят устроить чистку в доме и, несомненно, начнут с самого верха.

А как насчет меня? Останусь ли я? Хороший вопрос, Рого. Не зная этого, я мог исходить из того, что, если завод закроют, Пич, вероятно, предложит мне какую-нибудь должность, пусть и не такую, какую я хотел бы. Но это обычная практика. Мне известно, что сейчас ни один из заводов «ЮниВер» не нуждается в директоре. Но я рассчитывал, что смогу вернуться на свое старое место у Пича в аппарате, хотя знал, что оно уже занято и, как я слышал, Билл очень доволен тем парнем, который там работает. Если сейчас подумать, то вчера он, по сути, пригрозил мне, говоря, что я могу остаться без работы.

Черт, ведь через три месяца я могу оказаться на улице!

– Только, Ал, если тебя кто-нибудь спросит, я тебе ничего не говорил, – предупреждает меня Нат.

Он уходит, а я обнаруживаю, что стою один в коридоре на 15-м этаже. Я даже не помню, как заходил в лифт. Смутно припоминаю, что, пока лифт поднимался, Нат говорил, будто все готовят свои послужные списки.

Я осматриваюсь, чувствуя себя весьма глупо, потому что не могу сообразить, где должен сейчас находиться. Потом вспоминаю про совещание, направляюсь в холл и вижу идущих в конференц-зал.

Я вхожу и сажусь. Пич стоит у другого конца стола. На столе перед ним проектор. Он начинает свою речь. Часы на стене показывают ровно восемь.

Я смотрю по сторонам на присутствующих. Их около 20, почти все смотрят на Пича. Один из них, Хилтон Смит, смотрит на меня. Он тоже директор завода и мне никогда особо не нравился. По одной причине: мне претит его стиль работы. Он постоянно рекламирует какое-нибудь новшество, которое внедряет, но в большинстве случаев то, что он делает, ничем не отличается от того, что делают остальные. Как бы то ни было, Смит смотрит на меня слишком пристально. Наверное, потому, что я выгляжу ошарашенным. Интересно, что он знает? Я, в свою очередь, сверлю его глазами до тех пор, пока он не отворачивается в сторону Пича.

Когда я наконец оказываюсь в состоянии включиться в то, о чем говорит Билл, он уже передает слово главному бухгалтеру-контролеру дивизиона Этану Фросту – худому морщинистому мужчине, который, если его немного загримировать, вполне мог бы сыграть старуху с косой.

Новости в это утро вполне соответствуют их вестнику. Первый квартал только что закончился, и результаты плачевны повсюду. Дивизиону всерьез грозят проблемы с денежными потоками. Необходимо затянуть все ремни.

Когда Фрост заканчивает, встает Пич и продолжает свою непреклонную речь в духе того, каким образом мы должны справиться с возникшей проблемой. Я пытаюсь слушать его, но через пару предложений отключаюсь. Все, что я слышу, – это лишь фрагменты: «…совершенно необходимо снизить риск спада… приемлемо для нашего сегодняшнего положения на рынке… не снижая стратегических затрат… необходимые жертвы… повышение производительности повсюду на местах…»

Включается проектор, на экране один за другим мелькают графики. Идет бесконечный обмен показателями между Пичем и присутствующими. Я пытаюсь сконцентрироваться, но у меня ничего не получается.

«Продажи в первом квартале упали на 22% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года… общие затраты на сырьевые материалы возросли… коэффициент живого труда, непосредственно затраченного на производство продукта, из расчета соотношения между фактически отработанными часами и оплаченными часами имел высокий трехнедельный… и если теперь вы посмотрите на данные по часам, фактически отработанным на производстве, и сравните их со стандартом, то станет очевидным, что по данным показателям эффективности мы отстаем более чем на 12%…»

Я говорю себе, что должен включиться и следить за тем, о чем идет речь. Я тянусь к карману пиджака, чтобы достать ручку и начать записывать.

«Ответ ясен, – говорит Пич. – Будущее дивизиона зависит от нашей способности повысить производительность».

Однако ручку я не нахожу. Начинаю искать в другом кармане и вытаскиваю сигару. В недоумении рассматриваю ее: я ведь больше не курю. Какое-то время я пытаюсь сообразить, откуда, к дьяволу, взялась эта сигара.

И тут я вспоминаю.