Когда твой собственный мир рассыпается на куски, как-то странно видеть, что мир твоих близких все так же прочен. И невозможно понять, почему их это совсем не затрагивает. Около половины седьмого я уезжаю с завода, чтобы заскочить домой и перехватить что-нибудь на ужин. Когда я вхожу, Джули отрывается от телевизора.

– Привет, – говорит она. – Как тебе моя прическа?

Джули поворачивается. Вместо густых прямых волос у нее на голове копна мелких кудряшек. Да и цвет не тот. Кое-где появились светлые пряди.

– Угу, тебе идет, – чтобы что-то сказать, отвечаю я.

– Парикмахер сказала: это подчеркивает цвет моих глаз, – говорит Джули, взмахнув длинными ресницами.

У нее большие красивые голубые глаза. Мне не кажется, что их цвет надо подчеркивать. Хотя что я в этом понимаю?

– Неплохо, – роняю я.

– Не очень-то тебе есть до меня дело, – замечает она.

– Извини, был тяжелый день.

– Бедненький! – восклицает она. – Но у меня потрясающая идея! Пойдем куда-нибудь поужинаем, и ты все выкинешь из головы.

Я качаю головой:

– Не могу. Я заскочил только перекусить и тут же еду обратно на завод.

Джули поднимается и кладет руки на бедра. Я еще не видел этого костюма.

– Ну, с тобой не соскучишься! – говорит она. – Особенно если учесть, что мне удалось сплавить детей на весь вечер.

– Джули, у меня на заводе ЧП. Сегодня утром полетел один из самых дорогих станков, а он мне нужен для обработки одной детали. Это очень срочный заказ. Я должен быть там, – объясняю я ей.

– Ладно, как угодно. Только дома есть нечего. Я думала, мы пойдем куда-нибудь, – говорит Джули. – Ты же сам вчера сказал, что сегодня мы куда-нибудь сходим.

Тут я вспоминаю. Она права. Это было одно из тех обещаний, которые я ей дал вчера, когда мы мирились.

– Извини. Послушай, мы можем сходить куда-нибудь на часок, – предлагаю я.

– Это ты называешь провести где-нибудь вместе вечер? – спрашивает Джули. – Давай вообще оставим эту тему, Ал.

– Выслушай меня, – пытаюсь объяснить я. – Сегодня утром неожиданно явился Билл Пич. Он собирается закрывать завод.

Ее лицо меняется. Оно прояснилось или мне показалось?

– Закрывать завод? Правда? – спрашивает Джули.

– Да, дела совсем плохи.

– А ты говорил с ним о новом назначении? – интересуется она.

Сначала я не могу в это поверить, потом отвечаю:

– Нет, я не говорил с ним о моем новом назначении. Моя работа здесь, в этом городе, на этом заводе.

– Но, если завод собираются закрывать, тебя что, не интересует, куда мы переедем? Меня, например, интересует.

– Пока это не больше чем разговоры.

– А-а-а, – тянет Джули.

Я чувствую, как внутри нарастает раздражение.

– Значит, ты на самом деле хочешь отсюда уехать, и как можно скорее, так?

– Это не мой родной город, Ал. И у меня нет к нему тех сентиментальных чувств, которые испытываешь ты, – отвечает она.

– Мы здесь всего шесть месяцев, – напоминаю я.

– Всего-то? Каких-то шесть месяцев? – повторяет Джули. – Ал, у меня здесь нет друзей. Кроме тебя, мне не с кем общаться, а тебя никогда нет дома. Я ничего не имею против твоей семьи, но после часового разговора с твоей мамой мне начинает казаться, что я схожу с ума. Знаешь, мне кажется, мы здесь не шесть месяцев, а намного больше.

– Ну хорошо. А от меня ты чего хочешь? Я не просил, чтобы меня сюда направляли. Меня назначили на этот завод для того, чтобы я делал свою работу. Это было просто делом случая, – говорю я.

– Не очень-то счастливого, – замечает она.

– Джули, у меня нет времени на то, чтобы опять приниматься за выяснение отношений, – пытаюсь остановить ее я.

У нее начинают катиться слезы.

– Отлично! Давай, уезжай! А я буду сидеть здесь одна, – всхлипывает она. – И так каждый день.

– Ну Джули.

Я обнимаю ее. Мы молча стоим так несколько минут. Джули перестает плакать, отступает на шаг и поднимает на меня глаза.

– Извини, – говорит она. – Если тебе надо на завод, тогда лучше ехать.

– Может быть, сходим куда-нибудь завтра вечером? – предлагаю я.

Она разводит руками:

– Как хочешь… Все равно.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, потом оглядываюсь на нее:

– Ты в порядке?

– Да, конечно. Найду что-нибудь поесть в холодильнике, – отвечает она.

Про ужин я уже забыл.

– Ладно, а я куплю себе что-нибудь по дороге на завод. Пока.

Сев в машину, я обнаруживаю, что у меня пропал аппетит.

С тех пор как мы переехали в Берингтон, Джули было непросто. С удивительным постоянством каждый раз, когда заходит разговор о городе, она начинает жаловаться, а я начинаю его защищать.

Действительно, я родился и вырос в Берингтоне, поэтому чувствую себя здесь как дома. Мне знакомы все улицы. Я знаю, куда лучше всего пойти за покупками, куда зайти посидеть, от каких мест держаться подальше и тому подобное. Это мой город, и я к нему привязан больше, чем к какому-нибудь другому месту. На протяжении 18 лет он был моим домом.

И все-таки я не думаю, что питаю по отношению к нему слишком много иллюзий. Берингтон – рабочий город. Простой приезжий вряд ли заметит в нем что-нибудь особенное. Сидя за рулем, я смотрю по сторонам, и у меня возникает почти такое же впечатление. Район, в котором мы живем, ничем не отличается от тех, которые можно увидеть в пригороде любого американского города. Относительно новые дома, недалеко от них – универмаги, тут и там беспорядочно разбросаны гамбургерные, а дальше, ближе к главному шоссе, большой торговый центр. Я не нахожу ничего, что отличало бы это место от тех районов, где нам приходилось жить раньше.

Я въезжаю в центр города. Картина на самом деле довольно унылая. Вдоль улиц тянутся старые кирпичные дома с закопченными, выщербленными стенами. Часть магазинных витрин пуста или заколочена фанерой. Много железнодорожных путей, но не очень много поездов.

На углу Мэйн и Линкольн возвышается одинокая башня – единственное в Берингтоне многоэтажное офисное здание. Десять лет назад, когда его строили, вокруг этого здания – всех его 14 этажей – было много суеты. Пожарное отделение воспользовалось подходящим случаем для покупки новой машины с лестницей, позволяющей добраться до последнего этажа. (Я подозреваю, что все это время они тайно надеются, что когда-нибудь в этом небоскребе случится пожар, чтобы опробовать в деле новую лестницу.) Местные оптимисты незамедлительно заявили, что новое многоэтажное офисное здание – это некий символ жизнестойкости Берингтона, признак возрождения старого промышленного города. А пару лет назад администрация здания установила на крыше огромный плакат, кричащий красными буквами: «Купите меня!» – и сообщающий номер телефона. Со стороны шоссе складывается впечатление, будто продается весь город, и это не очень далеко от действительности.

Каждый день по дороге на работу я проезжаю мимо одного завода. Он окружен ржавой сеткой с натянутой сверху колючей проволокой. Перед заводом расположена парковочная площадка – пять акров бетона с пучками пожухлой травы, пробивающейся сквозь трещины. Здесь уже несколько лет не припарковывают машины. Краска на стенах выцвела, и кажется, будто они покрыты мелом. На стене еще можно разобрать название фирмы: там, где когда-то висели буквы и лого, краска темнее.

Фирма, которой принадлежал этот завод, переехала на юг. Они построили новый завод где-то в Новой Каролине. По слухам, руководство пыталось сбежать от проблем, которые доставлял им профсоюз. Поговаривают, что профсоюз все равно достанет их лет через пять. Но пока они обеспечили себе пять лет низкой заработной платы для сотрудников и, возможно, не так много проблем с рабочими. А с точки зрения современного управленческого планирования пять лет – это почти вечность. В итоге на окраинах Берингтона покоятся останки еще одного индустриального динозавра и на улице оказалось почти 2000 человек.

Шесть месяцев назад мне довелось побывать внутри завода. Тогда мы искали дешевые помещения под склад где-нибудь недалеко от нашего предприятия. Это вообще-то не входило в мои прямые обязанности, но я и еще несколько человек приехали сюда посмотреть, что к чему. (Когда я только приехал в город, то был еще наивным мечтателем и надеялся, что когда-нибудь нам могут понадобиться помещения для увеличения производственных площадей. Теперь над этим остается только посмеяться.) Что меня тогда поразило – это тишина. Полное безмолвие. Каждый шаг отдавался эхом. Было как-то не по себе. Никакого оборудования, просто огромное пустое пространство.

Проезжая сейчас мимо, я не могу отделаться от мысли, что через три месяца то же самое станет и с нами. От этого мне становится тошно.

Я не могу смотреть на все это. С середины семидесятых город теряет крупных работодателей, в среднем одного в год. Они или полностью сворачиваются, или перебираются куда-нибудь в другое место. И кажется, конца этому не будет. А теперь может наступить наш черед.

Когда я вернулся сюда директором завода, «Берингтон Геральд» напечатала обо мне статью. Знаю, в этом нет ничего особенного. Но на какое-то время я превратился в небольшую знаменитость. Местный парнишка, достигший высот. Эдакая школьная мечта, воплотившаяся в жизнь. Мне не хочется думать, что если мое имя опять появится в газете, то уже в статье о закрытии завода. Я начинаю чувствовать себя предателем.

Вернувшись на завод, я сразу же замечаю Донована. Он напоминает нервничающую гориллу. Со всей этой беготней сегодня он вроде бы даже похудел. Идя по проходу к NCX–10, я наблюдаю, как Донован сначала переминается с ноги на ногу, затем начинает расхаживать туда-сюда, через несколько секунд останавливается и вот уже несется к кому-то через проход, что-то говорит и тут же срывается в другое место, чтобы что-то проверить. Пытаясь окликнуть его, я резко свищу, засунув два пальца в рот, но он не слышит. Мне приходится нестись за ним через два участка, пока я, сделав круг, наконец не догоняю его, опять у NCX–10. Боб, кажется, удивлен, что видит меня здесь.

– Успеем или нет? – спрашиваю я.

– Пытаемся, – отвечает он.

– Да, но вообще это возможно?

– Делаем все, что можем.

– Боб, мы отправим сегодня заказ или нет?

– Может быть.

Я отворачиваюсь и остаюсь там, глядя на NCX–10. Там есть на что посмотреть. Это довольно громоздкий и самый дорогой из всех станков с ЧПУ, которые у нас есть. Он покрашен в глянцевый бледно-лиловый цвет. (Не спрашивайте у меня почему.) С одной стороны у него контрольная панель с красными, зелеными и янтарно-желтыми лампочками, блестящими тумблерами, угольно-черной клавиатурой, кассетными накопителями и компьютерным дисплеем. Выглядит он довольно гламурно. И все это сосредоточено на обработке металла в глубине станка, где тиски цепко держат полоску стали. Слой за слоем резец снимает металлическую стружку, и она тут же смывается непрерывным потоком смазочного материала бирюзового цвета. По крайней мере, этот чертов станок опять работает.

Сегодня нам повезло. Повреждение было не настолько серьезным, как мы думали. И все-таки, когда техник по обслуживанию начал собирать свои инструменты, было уже половина пятого. К этому времени уже началась вторая смена.

Весь сборочный цех был оставлен на сверхурочную работу, несмотря на то что это идет вразрез с нынешней политикой дивизиона. Понятия не имею, на что мы будем относить затраты, но этот заказ должен уйти сегодня. Сам Джонни Джонс, наш директор по маркетингу, звонил мне сегодня четыре раза. Ему тоже досталось от Пича, от его собственных работников отдела продаж и от клиента. Мы должны отправить этот заказ сегодня – без вариантов!

Надеюсь, больше уже ничего не случится. Готовые детали тут же вставляют в комплектующие, которые мастер сразу же отправляет на тележке на завершающую сборку. Кто-нибудь хочет что-то сказать об эффективности? Люди вручную по одной переносят детали туда-сюда… Объем производства деталей в расчете на одного рабочего, должно быть, смехотворен. Это просто идиотизм. Я вообще удивляюсь, откуда Боб взял всех этих людей.

Я медленно осматриваюсь. Навряд ли хоть кто-нибудь на участках занят сейчас работой, не имеющей отношения к заказу 41427. Донован поставил на работу с этим заказом всех, кого только смог поймать. Таким образом это делаться не должно.

И все-таки заказ уходит.

Я смотрю на часы: начало двенадцатого. Мы на погрузочной площадке. Задние двери трейлера закрываются, водитель усаживается на свое место, включает зажигание, отпускает педаль тормоза, и машина медленно уходит в ночь.

Я поворачиваюсь к Доновану.

– Поздравляю, – говорю я ему.

– Спасибо. Только не спрашивай, как мы это сделали, – отвечает Боб.

– Ладно, не буду. Как насчет ужина?

Донован улыбается – впервые за сегодняшний день. Где-то вдалеке водитель трейлера переключает скорость.

Мы садимся в машину Донована: она просто оказывается ближе. Первые два места, куда мы приезжаем, уже закрыты. Тогда я говорю Бобу, чтобы он направлялся туда, куда я скажу. Мы переезжаем реку по 16-й улице, проезжаем Бессемер, въезжаем в Саут-Флет и оказываемся перед сталепрокатным комбинатом. Я говорю Доновану повернуть направо, и мы начинаем вилять по узеньким улочкам. Здесь, на окраине, дома налеплены стена к стене – ни дворов, ни травы, ни деревьев. Улицы узкие, машины припаркованы прямо тут же, поэтому приходится постоянно маневрировать. Наконец мы тормозим перед заведением под названием «Бар и Гриль Седникка».

Донован оглядывается по сторонам и осведомляется:

– Ты уверен, что это именно то место?

– Да-да, пошли. У них лучшие в городе гамбургеры, – успокаиваю я.

Оказавшись внутри, мы проходим вглубь зала и усаживаемся. Максин узнает меня и подходит поздороваться. Я перебрасываюсь с ней парой слов, и мы с Донованом заказываем гамбургеры, картофель фри и пиво.

Глядя по сторонам, Донован интересуется:

– Откуда ты знаешь это место?

– У этой стойки я заказал свою первую выпивку. Кажется, тогда я сидел на третьем табурете слева. Правда, это было давно.

Донован справляется:

– Ты начал поздно пить или родился в этом городе?

– Я вырос в двух кварталах отсюда. Мой отец держал бакалейный магазин на углу. Сейчас этим занимается мой брат.

– Я не знал, что ты отсюда, – говорит Донован.

– Со всеми назначениями и переездами у меня ушло 15 лет, чтобы вернуться сюда, – замечаю я.

Нам приносят пиво.

– Эти два – за счет Джо, – Максин кивает в сторону Джо Седникка, стоящего за стойкой.

Мы с Донованом с благодарностью машем ему. Боб поднимает свой бокал и произносит тост:

– За 41427, который мы все-таки отправили!

– Да, за это стоит выпить, – поддерживаю я и чокаюсь с ним.

После нескольких глотков Донован выглядит уже не таким дерганым. А я все думаю о том, что произошло сегодня вечером.

– Знаешь, а ведь нам этот заказ дорого обошелся, – замечаю я. – Мы потеряли хорошего механика. Получили счет за ремонт NCX–10. Добавь к этому сверхурочные.

– Плюс время, которое мы потеряли, пока NCX–10 стоял, – добавляет Донован. – И все-таки, надо признать, – продолжает он, – как только мы всерьез взялись за работу, дело пошло. Так бы каждый день.

– Ну уж нет, спасибо, – смеюсь я, – с меня хватит.

– Да я не о том, чтобы Билл Пич каждый день являлся на завод. Но мы все же отправили заказ, – говорит Боб.

– Я целиком и полностью за то, чтобы отправлять заказы. Только не так, как сегодня, – говорю я.

– Но заказ ведь ушел, так?

– Да, ушел. Но мы не можем позволить, чтобы это делалось таким образом.

– Мне было ясно, что следовало предпринять, я организовал всех на выполнение того, что было нужно, и черт с ними, с правилами, – возражает Донован.

– Боб, ты представляешь себе, что станет с нашими показателями эффективности, если мы ежедневно будем управлять заводом таким образом? – интересуюсь я. – Мы просто не можем бросать целое предприятие на выполнение каждого отдельного заказа. От экономии не останется и следа. А затраты… возрастут еще больше! Мы ведь не можем управлять заводом тем местом, на котором сидим.

Донован задумывается, а потом говорит:

– Наверное, работая экспедитором, я научился слишком многим плохим вещам.

– Послушай, вы сегодня проделали огромную работу, я серьезно. Но правила ведь устанавливаются не просто так. И ты это знаешь. Хочу тебе сказать, что в довершение ко всем тем неприятностям, которые нам устроил Билл Пич сегодня, чтобы отправить один заказ, в конце месяца он снимет нам головы, если мы не повысим показатели эффективности.

Боб медленно кивает, а затем спрашивает:

– Ну а что мы будем делать в следующий раз, когда случится такая же история?

Я с улыбкой отвечаю:

– Скорее всего, то же самое. – Потом я поворачиваюсь и окликаю: – Максин, принеси нам еще по одному бокалу. А вообще-то, чтобы не ходить много раз, неси сразу кувшин.

Итак, сегодняшний кризис мы пережили. Мы взяли верх, пусть даже с очень большим трудом. И сейчас, когда Донован ушел и моя голова начинает проясняться, я не вижу, что вообще там было такого, чтобы это отмечать. Сегодня нам удалось отправить один просроченный заказ. Вот это достижение!

А ведь дело в том, что мой завод оказался в критическом списке. Пич дал нам три месяца, а потом он перекроет кислород.

Это значит, что у меня есть всего-навсего два, ну, может быть, три месячных отчета, чтобы попытаться убедить его изменить свое решение. Через три месяца действия будут разворачиваться следующим образом: Билл отправится на заседание руководства корпорации и представит им цифры. Сидящие за столом посмотрят на Грэнби. Тот задаст пару вопросов, еще раз взглянет на цифры и утвердительно кивнет. И это будет конец. Решение, принятое на уровне руководства корпорации, изменению не подлежит.

Нам дадут время, чтобы закончить все текущие заказы. А затем 600 человек пополнят очереди на бирже труда, присоединившись к друзьям и бывшим коллегам – к тем 600, кого мы уволили еще раньше.

Таким образом, дивизион «ЮниВер» уйдет еще с одного рынка, не выдержав конкуренции. Это значит, что больше нельзя будет купить нашу продукцию, между прочим, хорошую продукцию, которую мы просто не можем производить настолько дешево, или настолько быстро, или настолько хорошо, или настолько… что-нибудь там еще, чтобы обойти японцев. Так же как и большинство других производителей на рынке. Вот что делает нас сейчас одним ничего особого из себя не представляющим дивизионом в семействе компаний корпорации «ЮниКо» (рост доходов которой напоминает Канзас), и вот почему мы станем еще одной ничего особого из себя не представляющей фирмой в Бог-Знает-Какой Корпорации, после того как большие боссы, сидящие в штаб-квартире, договорятся о слиянии с кем-нибудь вроде нас, также теряющим рынок. Складывается впечатление, что на сегодняшний день это и есть суть стратегического планирования фирмы.

Что же с нами происходит?

Чуть ли не каждые шесть месяцев какая-нибудь из групп, входящих в корпорацию, предлагает новую программу в качестве панацеи от всех проблем. Какие-то из них вроде бы даже работают, но ни одна не смогла ничего изменить. Месяц за месяцем мы кое-как плетемся, а лучше не становится. В большинстве случаев положение только ухудшается.

Ладно, хватит плакаться, Рого. Попробуй посмотреть на это спокойно. Постарайся подойти к делу рационально. Уже поздно, в офисах никого нет. Наконец-то я остался один… здесь, в угловом кабинете, которого так жаждал, на троне моей империи, если уж на то пошло. Меня никто не дергает. Телефон молчит. Итак, проанализируем ситуацию. Почему мы в настоящее время не можем выпускать качественный товар вовремя и по более привлекательной цене, чем предлагают конкуренты?

Здесь что-то не так. Не знаю что, но что-то в самой основе. Возможно, я чего-то не понимаю.

Я руковожу заводом, который должен быть хорошим. Черт, это на самом деле хороший завод! У нас есть передовые технологии. Есть роботы. Есть компьютерная система, которая умеет делать все что угодно, разве что кофе не варит.

У нас практически везде хорошие специалисты. Ладно, кое-где людей не хватает, но те, которые есть, – знающие работники, хотя, конечно, мы могли бы использовать их лучше. И у меня не так-то много проблем с профсоюзом. Временами он доставляет неприятности, но у конкурентов тоже есть профсоюзы. К тому же в последний раз рабочие пошли на уступки – не на все, конечно, которые мы хотели бы получить, но жить с таким соглашением все-таки можно.

У меня есть оборудование. Есть люди. Есть все необходимые материалы. Есть и рынок: продают ведь конкуренты свою продукцию. В чем же дело?

Это все чертова конкуренция. Вот что не дает нам жизни. С тех пор как японцы пришли на наши рынки, конкуренция стала просто уму непостижимой. Три года назад они обходили нас по качеству и дизайну. Сейчас мы в этом почти с ними сравнялись. Теперь они обходят нас по ценам и срокам поставок. Хотел бы я знать, в чем их секрет.

Что я могу сделать, чтобы повысить свою конкурентоспособность? Я уже сократил расходы, причем в гораздо большей степени, чем кто-либо другой в нашем дивизионе. Больше урезать нечего.

И что бы там ни говорил Пич, мои показатели эффективности довольно приличные. У него есть заводы с худшими показателями, я это точно знаю. А те, у кого показатели лучше, не сталкиваются с такой конкуренцией, как мы. Может быть, я смог бы еще немного повысить эффективность, но… Не знаю. Это как стегать лошадь, и без того скачущую изо всех сил.

Надо просто что-то сделать с просроченными заказами. Ни один заказ на заводе не отправляется без того, чтобы его не проталкивали. У нас горы незавершенного производства. Материал запускается в соответствии с графиком, однако на том, другом, далеком конце ничего не выходит в запланированные сроки.

И это довольно распространенное явление. По моим сведениям, почти каждый завод имеет экспедиторов. И если вы пройдетесь по любому американскому предприятию приблизительно нашего размера, то обнаружите такие же запасы незавершенного производства, как и у нас. Я не знаю, в чем тут дело. С одной стороны, наш завод не хуже, чем большинство из тех, которые мне довелось видеть, вообще-то, он даже лучше, чем многие из них. И все же мы теряем деньги.

Если бы мы просто смогли отправить все просроченные заказы! Иногда кажется, что это дело рук крошечных гремлинов. Каждый раз, когда у нас только начинает все получаться, они пробираются в цеха – в пересменку, когда никто не видит, – и устраивают беспорядок ровно настолько, чтобы вся наша работа полетела в тартарары. Клянусь, это дело рук гремлинов.

А может, мне просто не хватает знаний? Но черт бы все это побрал, я ведь дипломированный инженер. У меня степень магистра в управлении бизнесом. Пич не назначил бы меня на эту должность, если бы считал, что у меня недостаточно знаний и опыта. Значит, дело не во мне. Или все-таки во мне?

Бог мой, сколько же времени прошло с тех пор, как я начинал промышленным инженером, знающим все и вся толковым парнем, – 14, 15 лет? Сколько же это прошло долгих дней?

Когда-то я верил, что если буду много работать, то смогу всего добиться. Я трудился с того самого дня, как мне стукнуло 12. После уроков подрабатывал в бакалейном магазине у отца. Работал во время учебы в университете, а когда мне стал позволять возраст, на летних каникулах трудился на заводах здесь, в округе. Мне постоянно говорили, что, если я буду много работать, это обязательно принесет свои плоды. Это все верно, не так ли? Возьмем моего брата. Ему не надо было напрягаться: он просто родился первым. И вот теперь он владелец бакалейного магазина не в самом престижном районе нашего города. А теперь возьмем меня. Я всегда много трудился. Потел все годы учебы в инженерном колледже. Получил работу в большой фирме. Сам превратил себя в постороннего для собственной жены и детей. Взвалил на себя все дерьмо, которое «ЮниКо» только могла свалить на меня, и заявил: «Мне этого мало, дайте мне еще!» Ну разве я не рад, что всего этого добился! И что же я из себя представляю? 38-летний директор завода! Великое достижение! Вот теперь мне становится совсем весело.

Пора убираться отсюда. На сегодня веселья с меня хватит.