– Ну, у кого-нибудь появились какие-нибудь идеи, открытия? – пытаюсь я начать совещание бодрым тоном, хотя мое настроение далеко от бодрого.

Я провертелся в постели всю ночь, пытаясь найти хоть какое-нибудь решение, но тщетно.

– Думаю, у меня есть одна идея, – говорит Стейси, – не совсем открытие, конечно, но…

– Подожди, – останавливает ее Ральф.

Чтобы Ральф кого-то перебил? Это что-то новенькое! Извиняющимся тоном он говорит:

– Прежде чем мы посмотрим на это под другим углом, я бы хотел вернуться к тому, на чем мы закончили вчера. Думаю, наш вывод о том, что классификация данных не может привести ни к чему хорошему, был несколько поспешным. Можно мне объяснить?

– Конечно, – почти с облегчением произносит Стейси.

– В общем, – Ральф начинает ерзать в кресле, явно чувствуя себя не в своей тарелке, – как вы знаете, а может быть, и нет, в колледже в качестве непрофилирующего предмета я изучал химию. Как следует я ее не знаю, но одна история засела у меня в голове. Вчера вечером я просмотрел кое-что из своих старых записей и думаю, что вам они тоже покажутся интересными. Это история о выдающемся русском химике Менделееве, и произошла она около 150 лет назад.

Заметив, что мы слушаем с интересом, Ральф начинает чувствовать себя увереннее. У него трое маленьких детей, так что рассказывать истории он умеет.

– Еще в Древней Греции люди полагали, что за феноменальным многообразием материалов должен стоять простой набор элементов, из которых состоят все другие вещества.

Он продолжает повествование, и его голос приобретает новые оттенки.

– Греки наивно считали, что этими элементами были воздух, земля, вода и…

– Огонь, – завершает список Боб.

– Верно, – соглашается Ральф.

«Да это просто загубленный талант! Он прекрасный рассказчик», – думаю я про себя. И кто бы мог подумать?

– С тех пор, как вы знаете, люди доказали, что земля не является основным элементом, а сама состоит из множества более простых элементов. Воздух состоит из различных газов, и даже вода представляет собой соединение более простых элементов – водорода и кислорода. К концу XVIII века, когда Лавуазье доказал, что огонь – это не вещество, а процесс, реакция соединения с кислородом, от наивного подхода древних греков ничего не осталось.

В результате титанической работы химиков, на протяжении многих лет выявлявших все новые основные элементы, к середине XIX века было обнаружено 63 элемента. Картина, по сути дела, выглядела как наша исписанная доска. Множество кругов, прямоугольников, звезд и других фигур разного цвета и размера на первый взгляд беспорядочно заполнило всю площадь. Настоящая каша!

Многие пытались организовать элементы в какую-то систему, но никому не удалось предложить вариант, который не был бы тут же отвергнут как бесполезный, поскольку опирался на случайный выбор и произвольные допущения. Это привело к тому, что большинство химиков отказались от попыток создать какую-то объективную классификацию и сконцентрировали свои усилия на комбинациях элементов с целью создания других, более сложных материалов.

– Вполне разумно, – комментирует Боб. – Мне нравятся практичные люди.

– Да, Боб, – улыбается Ральф. – Но был один профессор, который сказал, что, на его взгляд, это то же самое, что заниматься листьями в то время, когда еще не найден ствол.

– Хорошее замечание, – говорит Лу.

– Итак, этот самый русский профессор, который, между прочим, преподавал в Париже, решил сосредоточиться на поиске некоего фундаментального порядка, определяющего химические свойства элементов. Каким образом это сделали бы вы?

– О форме не может быть даже и речи, – говорит Стейси, глядя на Боба.

– Почему это? Что ты имеешь против формы? – задиристо спрашивает он.

– Даже речи быть не может, – повторяет Стейси. – Одни элементы – газы, другие – жидкости.

– М-да, ты права, – соглашается Боб, но не был бы он Бобом, если бы не продолжил: – А что насчет цвета? Тебе же нравятся цвета, правда? Одни газы имеют цвет, например хлор зеленого цвета, а про другие можно сказать, что они прозрачного цвета.

– Неплохая идея, – говорит Ральф, игнорируя их откровенные усилия перевести его историю в шутку. – К сожалению, некоторые элементы не имеют одного определенного цвета. Возьмите, к примеру, чистый углерод. Он встречается в виде черного графита или, реже, в виде сверкающего алмаза.

– Лично мне больше нравятся алмазы, – шутит Стейси.

Мы смеемся. Потом в ответ на подбадривающий жест Ральфа я высказываю свое предположение:

– Вероятно, нам нужен некий показатель, больше связанный с числами. Тогда нам удалось бы упорядочить элементы, не подвергаясь обвинениям в субъективизме.

– Очень хорошо, – хвалит меня Ральф, кажется, принимая нас за своих детей. – Что бы ты предложил в качестве подходящего показателя?

– Я не изучал химию даже как непрофилирующий предмет. Откуда я могу знать? – отвечаю я, но, не желая обидеть Ральфа, продолжаю: – Может быть, что-нибудь вроде удельного веса или электропроводности либо что-нибудь более специфическое типа количества энергии, потребляемой или высвобождаемой при соединении элемента с каким-нибудь контрольным элементом, например с кислородом.

– Хорошо, очень хорошо. Менделеев пошел практически таким же путем. Он решил использовать некую количественную меру, известную для каждого элемента и не меняющуюся в зависимости от температуры или состояния вещества. Он взял величину, известную как атомный вес, которая выражает соотношение между весом одного атома данного элемента и весом одного атома самого легкого элемента – водорода. Таким образом Менделеев получил уникальный количественный идентификатор для каждого элемента.

– Ну и что тут особенного? – не может сдержаться Боб. – Именно так, как я и подозревал. Теперь у него появилась возможность расставить все элементы по принципу увеличивающейся атомной массы, так же как солдат по росту в шеренге. Ну и что это дает? Какое практическое применение это может иметь? Как я и сказал: дети играют в оловянных солдатиков, притворяясь, что они заняты важным делом.

– Не так быстро, – говорит Ральф. – Если бы Менделеев на этом остановился, я бы принял твою критику, но он пошел дальше. Русский ученый не стал организовывать элементы в шеренгу. Он заметил, что каждый седьмой солдат имеет в общих чертах одинаковые химические свойства, только интенсивность этих свойств возрастает. Таким образом, он организовал все элементы в таблицу из семи колонок. Все элементы таблицы располагаются в соответствии с их возрастающей атомной массой, и в каждой колонке химически сходные элементы располагаются в соответствии с возрастающей интенсивностью их химических свойств. Например, в первой колонке таблицы стоит литий, самый легкий из всех металлов, который при погружении в воду становится теплым. А прямо под ним располагается натрий, который при погружении в воду воспламеняется. Следующим в этой колонке стоит калий, который еще сильнее реагирует на воду. Последним располагается цезий, воспламеняющийся даже в условиях обыкновенной воздушной среды.

– Довольно интересно, но, как я и подозревал, это просто детская забава. Какое у всего этого практическое применение? – интересуется наш практичный Боб.

– Таблица имела практическое значение, – отвечает Ральф. – Понимаете, когда Менделеев создал свою таблицу, еще не все элементы были открыты. Поэтому в таблице оказались дыры, которые он заполнял, «изобретая» подходящий недостающий элемент. Такая классификация дала ему возможность предсказать их вес и другие характеристики. Нельзя не согласиться, что это действительно было достижением.

– А как это восприняли другие ученые того времени? – спрашиваю я. – Наверняка они встретили изобретение новых элементов скептически.

– Скептически – это мягко сказано. Менделеев стал посмешищем всего научного мира. Особенно если учесть, что тогда его таблица еще не выглядела так безукоризненно, как я вам рассказал. Водород «плавал» где-то вверху таблицы, по сути дела, не входя ни в одну из колонок, несколько рядов не имели элемента в седьмой колонке, а в одном месте была просто каша из элементов.

– Ну и чем это все закончилось? – нетерпеливо спрашивает Стейси. – Его предсказания подтвердились?

– Да, – говорит Ральф. – С поразительной точностью. На это ушло несколько лет, но все элементы, которые предсказал Менделеев, были обнаружены еще при его жизни. Последний из элементов, которые он «изобрел», был найден через 16 лет. Русский химик предсказал, что это будет темно-серый металл с атомным весом около 72. И это действительно оказался темно-серый металл с атомным весом 72,32. Менделеев считал, что его удельный вес будет около 5,5 – он оказался 5,47.

– Надо полагать, больше над ним никто не смеялся.

– Конечно нет. Им стали восхищаться, и сегодня его периодическая таблица является таким же фундаментальным законом, как десять заповедей.

– А меня это все же не впечатлило, – заявляет моя упрямая замена.

Я чувствую, что должен высказать свое замечание:

– Самым большим достижением, на мой взгляд, было то, что благодаря таблице Менделеева ученым больше не надо было выбрасывать время на поиски новых элементов, – и, повернувшись к Бобу, говорю: – Понимаешь, эта классификация помогла раз и навсегда определить, сколько вообще элементов существует. Внесение любого нового элемента в таблицу нарушило бы стройный порядок.

Ральф закашливается, пытаясь скрыть смущение:

– Извини, Алекс, но дело было по-другому. Уже через десять лет после того, как таблица заслужила всеобщее признание, было открыто несколько новых элементов – благородные газы. Оказалось, что таблица должна содержать не семь колонок, а восемь.

– Что я говорил! – вставляет Боб торжествующим голосом. – Даже если система работает, ей все равно нельзя доверять.

– Угомонись, Боб. Не будешь же ты отрицать, что история Ральфа весьма полезна для нас? Я предлагаю подумать, в чем разница между классификацией химических элементов Менделеева и нашими многочисленными попытками систематизировать разноцветные фигуры. Почему его классификация настолько объективна и действенна, а наши попытки бесплодны и произвольны?

– В этом все и дело, – говорит Ральф, – наши произвольны, а его…

– Что его? Не произвольна? – продолжает его мысль Лу.

– Да ладно вам, – говорит Ральф. – Я не всерьез. Так просто, игра слов.

– А что мы имеем в виду, говоря «произвольна» и «не произвольна»? – задаю я вопрос.

Поскольку ни у кого ответа нет, я продолжаю:

– По сути дела, чего мы хотим? Систематизировать факты. Какой порядок нам нужен: произвольный внешний порядок, в который мы втиснем наши факты, или внутренний, уже присущий этим фактам порядок?

– Ты абсолютно прав, – возбужденно говорит Ральф. – Менделеев определенно нашел внутренний порядок. Он не нашел его причины (это было сделано только через 50 лет, когда была открыта внутренняя структура атомов), но он определенно нашел внутренний, уже присущий элементам порядок. Вот почему его классификация была настолько действенной. Любая система, которая просто пытается втиснуть имеющиеся факты в рамки какого-нибудь – неважно какого – порядка, полезна только в одном смысле: она дает возможность представить факты в определенной последовательности, в таблицах или графиках. Другими словами, она хороша для составления толстых, бесполезных отчетов. Понимаете, когда мы пытались организовать разноцветные фигуры, то не нашли никакого внутреннего порядка. Просто потому, что в этой комбинации фактов его не было. Вот почему все наши попытки были произвольными и тщетными.

– Да, Ральф, – холодно говорит Лу, – но это не означает, что в тех случаях, когда внутренний порядок существует, как, например, в управлении дивизионом, мы не будем просто переливать из пустого в порожнее. Мы можем бесконечно играть с искусственным внешним порядком. Давайте поговорим конкретно. Как вы думаете, что нам с Алексом делать со всей этой горой фактов, которую мы предложили ему собрать? Судя по тому, что мы все эти годы делали здесь, на заводе, – наверное, играть с цифрами и словами. Но вопрос вот в чем: что мы должны делать теперь, что мы должны делать по-другому? У кого-нибудь есть ответ?

Глядя на Ральфа, сникшего в своем кресле, я говорю:

– Если бы мы сумели обнаружить порядок, присущий событиям в дивизионе, это, несомненно, оказало бы нам огромную помощь.

– Да, – соглашается Лу. – Но как обнаружить этот внутренний порядок?

– И как распознать, что именно это и есть внутренний порядок, даже если и наткнулся на него? – добавляет Боб.

Помолчав, Лу говорит:

– Вероятно, для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно начать с более фундаментального: что может вообще объединять кажущиеся разрозненными факты? Если посмотреть на элементы, с которыми имел дело Менделеев, то они все выглядят совершенно непохожими друг на друга. Какие-то из них – металлы, какие-то – газы, какие-то – желтые, какие-то – черные. Не было ни одного элемента, идентичного другому. Да, был ряд элементов, имеющих сходные характеристики, но это верно и для тех произвольных фигур, которые Алекс нарисовал на доске.

Они продолжают спорить, но я уже не слушаю. Я застрял на вопросе Лу: «Как обнаружить этот внутренний порядок?» Он задал этот вопрос риторически, так, как будто ответ очевиден: это невозможно. Но ученые обнаруживают внутренний порядок вещей… а Иона – ученый.

– Предположим, это возможно, – вмешиваюсь я в обсуждение, – предположим, что существует прием обнаружения внутреннего порядка. Мог бы этот прием стать действенным управленческим инструментом?

– Несомненно, – говорит Лу. – Но я не вижу смысла в пустых мечтаниях.

– А как у тебя прошел день? – спрашиваю я Джули, закончив описывать ей в деталях события моего дня.

– Я была в библиотеке. Ты знаешь, что Сократ ничего не написал? Его диалоги фактически были записаны его учеником Платоном. Мне очень понравилась библиотекарь, очень приятная женщина. Она посоветовала мне кое-какие из диалогов, и я начала их читать.

Я не могу сдержать удивления:

– Ты читаешь философские книги? Зачем? И не скучно? Она улыбается в ответ.

– Ты говорил, что сократический метод – это метод убеждения других. Я бы к философии и на пушечный выстрел не подошла, но научиться убеждать своего упрямого мужа и детей… для этого можно и попотеть.

– Значит, ты начала читать философские книги, – я все еще не в состоянии это переварить.

– Ты говоришь об этом прямо как о каком-то наказании, – смеется Джули. – Алекс, ты когда-нибудь читал диалоги Сократа?

– Нет.

– Они довольно любопытны. Написаны как истории. Правда, интересно.

– И сколько ты уже прочитала? – интересуюсь я.

– Все еще сижу над первым – над «Протагором».

– Посмотрим, что ты завтра скажешь, – скептически говорю я. – Если не разонравится, может, и я почитаю.

– Угу, когда рак свистнет, – замечает она и, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, поднимается: – Пошли на боковую.

Я зеваю и иду вслед за ней.