– Я действительно тобой горжусь. Еще три таких шага, и мы на вершине. Выпьем за это?

Напускной энтузиазм Джули задевает меня.

– Не стоит, – не принимаю я тост, что, как вы сами понимаете, явление нечастое.

Джули не говорит ни слова. Она сидит, тихонько потягивая из бокала, потом немного наклоняется ко мне и смотрит прямо в глаза. Совершенно очевидно, что она ждет объяснений.

Я начинаю медленно подбирать слова, пытаясь сформулировать свои мысли.

– Джули, я не думаю, что мы должны за это пить. Ты сказала об этом так, будто мы празднуем пустую победу. У меня почему-то такое чувство, что ты абсолютно права: это назначение – всего-навсего очередное победное очко в крысиных бегах.

– Хм-м-м… – это все, что я слышу в ответ.

Моя жена может достаточно ясно выразить свою мысль, даже не открывая рта, в отличие от меня. Я пытаюсь что-то запутанно сказать… «Крысиные бега… пустая победа…» О чем, черт побери, я говорю? И все-таки почему мне кажется неуместным пить за это назначение?

– Наша семья заплатила слишком высокую цену за мое назначение, – наконец говорю я.

– Алекс, не надо судить себя слишком строго. Этот кризис все равно разразился бы, так или иначе, – произносит Джули. – Я много думала над этим, и давай честно признаем, что если бы ты тогда сдался, то чувство поражения испортило бы все хорошее, что было в нашем браке. Я думаю, ты должен гордиться своим назначением. Ты не шел ни по чьим головам, чтобы его получить, ты заслужил его в честной борьбе.

У меня по спине пробегают мурашки, когда я вспоминаю всю эту историю. Я на самом деле был на краю пропасти. Передо мной стояла совершенно реальная угроза закрытия завода, 600 человек готовились пополнить многочисленные ряды безработных, моя карьера находилась в шаге от полного краха, и в довершение ко всему то, что я проводил на работе немыслимое количество времени, привело наш брак к тому, что все чуть не полетело в тартарары. В двух словах, я был весьма близок к тому, чтобы из яркой восходящей звезды превратиться в обыкновенного неудачника.

Но я не сдался. Я продолжал сражаться, несмотря ни на что. И я был не один. Иона познакомил меня со своим здравым (и потому спорным) подходом к управлению фирмой. В нем было столько здравого смысла, что меня с энтузиазмом поддержала моя команда. И это было интересно, на самом деле интересно. Хочу сказать, что несколько последних месяцев нас здорово трепало. Мы пошли, наверное, практически против всех правил корпоративной Америки. Но мы справились. Мы вытащили завод, что спасло весь дивизион. И вот сейчас мы с Джули сидим в дорогом ресторане, куда приехали, чтобы это отметить. Я буду руководить дивизионом, а значит, нам придется переехать. Возможно, именно поэтому Джули и готова меня поддержать.

Поднимая свой бокал, я уверенно говорю:

– Джули, давай выпьем за мое назначение. Не за шаг к вершине пирамиды, а за то, что это значит на самом деле, – за подтверждение того, что мы делаем увлекательное и стоящее дело.

На лице Джули появляется широкая улыбка, и наши бокалы, встретившись, звенят чистым нежным звуком.

Мы начинаем изучать меню. Настроение у нас просто отличное.

– Это такой же твой праздник, как и мой, – щедро говорю я, а затем, немного помолчав, уже более угрюмым тоном добавляю: – Вообще-то, это скорее достижение Ионы, чем мое.

– Ты знаешь, Алекс, – замечает Джули, заметно расстроившись, – это очень на тебя похоже. Ты сделал большую трудную работу, а теперь хочешь отдать лавры кому-то другому?

– Джули, я серьезно. Это Иона дал мне все ответы, я был просто инструментом. И как бы мне ни хотелось думать иначе, это явная, очевидная правда.

– Нет, это весьма далеко от правды.

Я нервно поворачиваюсь на стуле.

– Но…

– Алекс, прекрати нести эту ерунду, – говорит Джули твердым голосом. – Напускная скромность тебе не идет.

Она поднимает ладонь, не давая мне возразить, и твердо продолжает:

– Тебе никто не приносил решений на блюдечке с золотой каемочкой. Скажи-ка мне, мистер Рого, сколько бессонных ночей ты провел, прежде чем смог найти ответы?

– Немало, – признаю я с улыбкой.

– Вот видишь! – пытается Джули закончить разговор на эту тему.

– Нет, не вижу, – смеюсь я. – Я прекрасно знаю, что Иона не давал мне готовых ответов. И кстати, этими ночами (и днями) изрядное количество времени у меня ушло на то, чтобы проклинать его именно за это. Но послушай, Джули, тот факт, что он предпочел представить ответы в виде наводящих вопросов, ничего не меняет.

Вместо того чтобы продолжать разговор, Джули подзывает официанта и начинает делать заказ. Она права. Ни к чему портить приятный вечер.

И только когда я принимаюсь за восхитительную телячью отбивную с пармезаном, мои мысли начинают выкристаллизовываться. Какова была природа ответов, решений, к которым заставил меня прийти Иона? Все они имели нечто общее. Все они имели здравый смысл и в то же время откровенно шли вразрез со всем тем, что я когда-либо изучал. Хватило бы у нас мужества претворить их в жизнь, если бы нам не пришлось самим потеть над их созданием? Скорее всего, нет. Если бы не та убежденность, которую мы приобрели, отчаянно пытаясь найти решения, и не то чувство, что мы выработали их сами, возникшее в результате этого мучительного процесса, у нас вряд ли хватило бы смелости воплотить их в жизнь.

Все еще погруженный в свои мысли, я поднимаю взгляд и смотрю Джули прямо в глаза. Она, кажется, все это время ждала, пока я оторвусь от своих мыслей.

– Как так получилось, – слышу я ее голос, – что ты не додумался до всего этого сам? Для меня твои ответы звучат абсолютно здраво. Почему ты не мог прийти к ним без помощи наводящих вопросов Ионы?

– Хороший вопрос. Это очень хороший вопрос, и, если честно, я не думаю, что у меня есть на него ответ.

– Алекс, только не говори мне, что ты над этим не задумывался.

– Разумеется задумывался. Все на заводе задавали себе этот вопрос. Решения выглядят тривиально. Но дело в том, что мы годами делали совершенно противоположное. Более того, другие заводы продолжают настаивать на том, чтобы следовать старым, губительным путем. Возможно, Марк Твен был прав, говоря, что «здравый смысл совсем не является общепринятым» или что-то в этом роде.

– Но это не ответ на мой вопрос, – Джули не дает мне возможности увильнуть.

– Потерпи вместе со мной, – прошу я ее. – Я действительно не знаю. Я даже не уверен, что знаю, что такое «здравый смысл». Как ты думаешь, что мы имеем в виду, когда говорим о нем?

– Нечестно отвечать вопросом на вопрос, – не принимает Джули моей попытки сменить тему.

– Почему это? – я все-таки пытаюсь ускользнуть от ответа.

Она даже не открывает рта.

– Ну ладно, – сдаюсь я. – Лучшее объяснение, которое я могу найти, звучит так. Мы считаем что-то здравым смыслом только в том случае, если это не противоречит нашей интуиции.

Джули одобрительно кивает.

– Что только делает твой вопрос еще более значительным, – продолжаю я. – Это просто-напросто значит, что если мы признаем, что нечто является здравым смыслом, то тогда мы должны были об этом знать, хотя бы интуитивно, все время. Почему нам часто нужен внешний толчок, чтобы осознать то, что мы и так уже интуитивно знаем?

– Я об этом и спрашивала!

– Да, дорогая, знаю. Возможно, эти интуитивные выводы просто заслонены чем-то другим, тем, что не является здравым смыслом?

– Например?

– Может быть, общепринятой практикой.

– В этом есть смысл, – улыбается она и возвращается к ужину.

– Должен признать, – продолжаю я, – что прием, с помощью которого Иона подводит к ответам, задавая вопросы, его «сократический метод», весьма эффективен для счищения слоев (и толстых слоев) общепринятой практики. Я пытался объяснить ответы другим, тем, кому они нужны так же отчаянно, как и нам, но ничего не добился. Собственно говоря, если бы не Этан Фрост, который сумел оценить улучшение наших конечных результатов, мой подход мог бы привести к весьма нежелательным последствиям.

И знаешь, – продолжаю размышлять я, – поразительно, насколько глубоко в нас сидит то, чему нас учили и что мы практиковали, но над чем мы сами никогда не задумывались. «Надо задавать вопросы, а не давать готовые ответы!» Мне нужно научиться этому!

Джули не проявляет особого энтузиазма.

– Ты что?

– Ничего, – отвечает она.

– Идея «не давать готовые ответы» определенно имеет смысл, – стараюсь убедить ее я. – Предлагать готовые ответы, когда ты пытаешься переубедить того, кто слепо следует общепринятой практике, совершенно неэффективно. Собственно говоря, есть только два варианта: либо тебя не понимают, либо действительно понимают.

– Ты что, хочешь сказать?..

– В первом случае большого вреда не будет, тебя просто проигнорируют. А вот второй вариант может быть намного хуже. Тебя действительно понимают и воспринимают то, что ты говоришь, хуже критики.

– Что может быть хуже критики?

– Конструктивная критика, – мрачно улыбаюсь я, вспоминая резкую реакцию Хилтона Смита и этого парня Кравитца.

– Ты прав, но это воспринимается как удар ниже пояса. Тебе этого никогда не простят. Алекс, тебе не надо мне доказывать, что если я хочу кого-то в чем-то убедить, особенно своего мужа, то давать готовые ответы – это далеко не лучший вариант. Просто я не уверена, что только задавать вопросы – это намного эффективнее.

Я задумываюсь над ее словами. Она права. Каждый раз, когда я пробовал просто задавать вопросы, это интерпретировалось как покровительственное отношение или, что еще хуже, как то, что я был негативно настроен.

– Похоже, стоит дважды подумать, прежде чем начать сражаться с ветряными мельницами общепринятой практики, – мрачно делаю вывод я.

Джули принимается за восхитительный творожный торт, только что принесенный официантом. Я делаю то же самое.

К тому времени, когда нам принесли кофе, я уже собрался с силами для продолжения разговора.

– Джули, неужели все действительно настолько плохо? Я не припомню, чтобы причинял тебе особые неприятности.

– Ты что, смеешься? Мало того что ты упрям как осел, так еще и передал эти гены своим детям. Я уверена, Ионе с тобой тоже было нелегко.

Я задумываюсь.

– Нет, Джули. С Ионой почему-то было по-другому. Понимаешь, каждый раз, когда я с ним разговариваю, у меня такое чувство, будто у него готовы не только свои вопросы, но и ответы на мои. Должно быть, сократический метод – это нечто большее, чем просто постановка вопросов. Хочу сказать только одно: импровизировать с данным методом очень опасно. Можешь мне поверить, я пытался. Это то же самое, что бросать заточенный бумеранг.

И тут до меня доходит. Вот он, ответ. Я должен попросить Иону научить меня этому методу: как убеждать других, как счищать слои общепринятой практики, как преодолеть сопротивление переменам.

Я рассказываю Джули про свой последний разговор с Ионой.

– Это все очень интересно, – говорит она наконец. – Тебе определенно надо научиться лучше управлять своей жизнью. Но, милый, – смеется она, – будь осторожен, не забывай, что случилось с Сократом. Его вынудили выпить яд.

– Я не намереваюсь давать Ионе яд, – говорю я, все еще пребывая в возбуждении. – Джули, знаешь, что я тебе скажу? Каждый раз, когда мы с Ионой говорили о моих проблемах на заводе, я всегда чувствовал, что он заранее знает, какой будет моя реакция. Это, собственно, довольно долгое время задевало меня.

– Почему?

– Когда он успел этому научиться? Я говорю не о теориях, а о глубоком понимании того, что на самом деле заставляет все на заводе крутиться. Насколько я знаю, за всю свою жизнь Иона ни дня не проработал на производстве. Он физик. Не верится, что ученый, сидящий в своей башне из слоновой кости, может знать так много реальных деталей о жизни производства. Что-то тут не сходится.

– Алекс, в таком случае ты должен попросить Иону научить тебя чему-то большему, чем только сократическому методу.