– И в заключение позвольте мне сказать, что, если бы не увеличение доходов, полученных в прошлом месяце заводом в Берингтоне за счет продаж их продукции, дивизион «ЮниВер» продолжал бы нести убытки седьмой месяц подряд. Все остальные производственные предприятия дивизиона отчитались или о получении минимальных доходов, или о несении убытков. Несмотря на улучшение положения в Берингтоне и на то, что в результате дивизион получил первую за этот год прибыль от производственной деятельности, нам еще далеко до того, чтобы опять твердо встать на ноги в финансовом отношении.

Сказав это, Этан Фрост поворачивает голову в сторону Билла Пича, тот кивает, и Фрост садится. Я сижу за столом посредине вместе с другими директорами заводов. Справа от Пича занимает место Хилтон Смит. Он с неприязнью смотрит в мою сторону: результат похвалы Фроста в адрес моего завода. Я откидываюсь на стуле и позволяю себе на мгновение полюбоваться видом из широкого зеркального окна на залитый летним солнцем город.

Май закончился. Не считая проблем с нехваткой деталей для не бутылочных горлышек (с которыми мы уже справились), это был отличный месяц. Теперь мы рассчитываем время запуска всех материалов в соответствии с разработанной Ральфом Накамурой новой системой, привязанной к скорости работы бутылочных горлышек. На обоих бутылочных горлышках у нас появились терминалы данных, и, как только запасы незавершенного производства проходят обработку, информация вводится напрямую в базу данных завода. Эта новая система дает прекрасные результаты.

Ральф немного поэкспериментировал с ней и вскоре обнаружил, что предсказывать, когда заказ уйдет с завода, можно с точностью до одного дня. На основании этого мы смогли составить отчет для отдела маркетинга, в котором указали все заказы наших клиентов с датами их отправки. (Я не знаю, верит ли кто-нибудь в отделе маркетинга этому отчету, но по сегодняшний день его выполнение идет с очень высокой степенью точности.)

– Рого, – говорит Пич, – поскольку ты, кажется, единственный, кто добился каких-то ощутимых улучшений, мы решили, что дадим тебе возможность выступить первым.

Я открываю папку и начинаю отчитываться по основным показателям. Почти по всем из них месяц был удачный. Уровень материально-производственных запасов снизился и продолжает уменьшаться. Придержание части материалов привело к снижению объема незавершенного производства. Детали прибывают в бутылочные горлышки тогда, когда положено, и поток через весь завод сейчас более равномерный, чем раньше.

А что случилось с показателями эффективности? Да, когда мы только начали удерживать материалы от запуска в цеха, показатели эффективности упали, но не настолько, насколько мы боялись: как оказалось, мы стали потреблять тот избыток материалов, который у нас был. Но в связи с тем что отправка заказов пошла намного быстрее, вскоре от этого избытка ничего не осталось. И теперь, после того как мы возобновили запуск материалов в не бутылочные горлышки, показатели эффективности стали опять повышаться. Донован даже конфиденциально сказал мне, что, на его взгляд, в перспективе реальные цифры будут почти такими же, как раньше.

И самая хорошая новость заключается в том, что мы справились с нашей тьмой просроченных заказов. В это трудно поверить, но мы действительно полностью по ним рассчитались. Таким образом, обслуживание клиентов улучшилось. Проход возрос. Мы выходим из пике. Жаль, что стандартный отчет, который мы подготовили, не может рассказать всю историю того, что происходит у нас на самом деле.

Я заканчиваю свою речь, смотрю в конец стола и вижу, как Хилтон Смит что-то шепчет Биллу Пичу. В зале какое-то время стоит тишина, потом Билл кивает Хилтону и обращается ко мне.

– Хорошо сработали, Ал, – сухо говорит он и приглашает выступить с отчетом другого директора.

Я откидываюсь на спинку стула, испытывая легкое раздражение по поводу того, что реакция Пича не была более позитивной, что он не похвалил меня, как должен был бы, исходя из доклада Фроста. Я пришел сюда с ощущением, что мы действительно вытащили завод. И я, видимо, ожидал чего-то большего, чем просто «хорошо сработали», мне хотелось, чтобы меня погладили по головке.

Но потом я напоминаю себе, что Пич не знает, какого размаха достигли наши перемены. Должен ли он это знать? Должны ли мы ему все рассказать? Лу спрашивал меня об этом. И я сказал ему: нет, пока еще рано.

Мы могли бы прийти к Пичу, сделать для него презентацию, открыть свои карты и позволить ему принять решение. Это мы в конце концов и сделаем. Но не сейчас. И я думаю, у меня есть для этого веские причины.

Я проработал с Пичем много лет и довольно хорошо его знаю. Он умный мужик, но не новатор. Пару лет назад Билл какое-то время позволил бы нам попробовать так работать. Но не сегодня. У меня такое чувство, что, если мы сейчас пойдем к нему, Пич займет жесткую позицию и потребует, чтобы я управлял заводом в соответствии с принципами производственного учета, в которые он верит.

Мне придется выжидать до тех пор, пока я не смогу прийти к нему с неоспоримыми доказательствами того, что мой путь (вообще-то, путь Ионы) – это единственный путь, действительно дающий результат. Мы сломали слишком много правил, чтобы рассказать ему всю историю сейчас.

Но хватит ли нам времени? Этот вопрос не выходит у меня из головы. От Пича по-прежнему исходит угроза закрытия завода. Я думал, что после моего отчета он что-нибудь скажет об этом (публично или в частном разговоре), но он ничего не сказал. Я смотрю в конец стола. У Билла непривычно отстраненный вид. Кажется, он почти не слушает отчеты других директоров. Создается впечатление, будто Хилтон подсказывает ему слова. Что с ним такое?

Совещание заканчивается где-то через час после обеда. К этому времени я решаю попробовать поговорить с Пичем с глазу на глаз, если только у меня получится. Я выхожу вслед за ним из конференц-зала в коридор и спрашиваю, можем ли мы поговорить. Билл приглашает меня в свой кабинет.

– Так когда ты собираешься спустить нас с крючка? – спрашиваю я после того, как он закрывает дверь.

Билл садится в большое мягкое кресло, я сажусь в другое напротив него. Между нами нет стола, и это создает атмосферу доверительного разговора.

Глядя прямо на меня, Пич говорит:

– А почему ты думаешь, что я вообще собираюсь это сделать?

– Берингтон на пути к нормальному положению дел, – говорю я. – Мы можем заставить этот завод делать для дивизиона деньги.

– Можете? – спрашивает он. – Послушай, Ал, у вас был хороший месяц. Это шаг в верном направлении. Но сможете ли вы дать нам второй такой хороший месяц? А третий? Четвертый? Вот что я хочу видеть.

– Ты их получишь, – обещаю я.

– Буду с тобой откровенен, – говорит Пич. – Я пока еще не уверен, что это не просто счастливая случайность, так скажем. У вас было огромное количество просроченных заказов. Когда-то вы должны были их отправить. Что вы сделали для снижения затрат? Ничего, насколько я могу судить. Для того чтобы завод стал прибыльным на долгосрочный период, потребуется от десяти до 15% снижения операционных затрат.

Я чувствую, как у меня внутри все холодеет. Наконец я говорю:

– Билл, если в следующем месяце наши результаты будут еще лучше, ты хотя бы согласишься повременить со своей рекомендацией закрыть завод?

Он качает головой.

– Для этого улучшение должно быть более значительным по сравнению с тем, которого вы добились за данный период.

– Насколько больше?

– Я хочу видеть улучшение конечного результата на 15% по сравнению с этим месяцем, – говорит Билл.

Я киваю.

– Хорошо, я думаю, сделаем, – говорю я и замечаю, что на какую-то долю секунды в его глазах промелькнул шок.

Потом он говорит:

– Отлично. Если вы сможете дать такой результат и будете продолжать его давать, мы не будем закрывать Берингтон.

Я улыбаюсь. Если я это для тебя сделаю, думаю я, ты будешь просто идиотом, если решишь нас закрыть.

Пич встает. Разговор закончен.

Мой «бьюик» просто летит по наклонному въезду на главное шоссе. Педаль газа вдавлена до упора, радио играет на полную громкость, в крови полно адреналина, и мысли у меня в голове несутся быстрее моей машины.

Два месяца назад я думал, что к этому дню мне придется рассылать по разным фирмам свой послужной список. А сейчас Пич пообещал, что, если мы сделаем еще один хороший месяц, он не будет закрывать завод. Мы, кажется, вытянем. Еще только один месяц.

Но 15%?

Мы поглощали запас просроченных заказов с невероятной скоростью, поэтому смогли отправить невообразимое количество продукции – невообразимое по сравнению с чем угодно: с прошлым месяцем, с прошлым кварталом, с прошлым годом. Это дало нам огромный доход, и в наших бухгалтерских книгах все выглядит просто фантастически. Но теперь, отправив все просроченные заказы, вновь поступающие мы делаем намного быстрее, чем раньше…

Мне в голову закрадывается мысль, что вот теперь-то я на самом деле попал в переплет.

Откуда, к дьяволу, я собираюсь брать заказы, которые дадут мне эти дополнительные 15%?

Пич хочет получить не просто еще один хороший месяц, он требует неимоверных результатов. Билл ничего мне не пообещал. А вот я пообещал, и, возможно, слишком много. Я пытаюсь вспомнить, какие заказы стоят у нас в графике на следующие недели, и прикидываю, будет ли у нас в следующем месяце достаточно работы, чтобы показать то улучшение конечного результата, которое хочет видеть Пич. И я боюсь, что не будет.

Ладно, я смогу отправить заказы раньше срока. Смогу взять заказы, поставленные в графике на первую или первые две недели июля, и отправить их в июне.

А что я буду делать после этого? Таким образом я просто начну загонять завод в огромную дыру, в которой у нас не останется работы. Нам нужно больше заказов.

Интересно, где сейчас Иона.

Бросив взгляд на спидометр, я с удивлением обнаруживаю, что несусь по шоссе на скорости 80 миль в час. Я сбрасываю скорость и ослабляю галстук. Не имеет смысла угробиться по дороге назад на завод. Тут я соображаю, что к тому времени, когда я доберусь до завода, уже будет пора ехать домой.

И почти сразу же я вижу знак, указывающий, что до развязки с шоссе, откуда я могу добраться в Форест-Гроув, остается две мили. В самом деле, почему бы и нет? Я уже несколько дней не видел Джули и детей. С начала каникул дети живут с Джули и ее родителями.

Я сворачиваю на развязку и вскоре съезжаю с шоссе к бензозаправке. Нахожу телефон-автомат и звоню в офис. Трубку берет Фрэн, и я сообщаю ей две вещи: во-первых, чтобы она передала Бобу, Стейси, Ральфу и Лу, что совещание прошло для нас хорошо, и, во-вторых, чтобы меня сегодня уже не ждали.

Когда я появляюсь у Барнеттов, мне все рады. Какое-то время я просто болтаю с Шарон и Дэйвом. Потом Джули предлагает мне сходить куда-нибудь погулять. Стоит красивый летний день.

Когда я, прощаясь, обнимаю Шарон, она шепчет мне на ухо:

– Папочка, а когда мы поедем домой все вместе?

– Надеюсь, уже скоро, – отвечаю я.

Несмотря на мое уверение, вопрос Шарон не выходит у меня из головы. Я и сам все время задаю его себе.

Мы с Джули идем в парк и, побродив по аллеям, усаживаемся на скамью у реки. Какое-то время мы сидим молча. Она спрашивает, все ли у меня в порядке. Я говорю ей о том вопросе, который задала мне Шарон.

– Она и меня все время об этом спрашивает, – говорит Джули.

– Вот как? И что ты ей отвечаешь?

– Я отвечаю, что уже скоро, – произносит Джули.

Я смеюсь.

– Я сказал ей то же самое. Ты правда так думаешь?

Она молчит, потом, подняв на меня глаза, улыбается и искренно говорит:

– Мне было очень хорошо с тобой эти несколько последних недель.

– Спасибо, – говорю я ей. – Мне тоже было хорошо с тобой.

Джули берет мою руку и произносит:

– Но… Знаешь, Ал, я все еще не представляю, что будет после моего возвращения.

– Почему? Сейчас отношения между нами стали намного лучше, – говорю я. – В чем же тогда проблема?

– Понимаешь, сейчас, после всех прошлых недоразумений, нам было хорошо вместе. И это здорово. Мне действительно нужно было провести с тобой некоторое время, – отвечает она. – Но если мы опять начнем жить вместе, ты ведь сам знаешь, что может произойти. Пару дней все будет в порядке. А через неделю начнутся те же самые выяснения отношений. А через месяц, через шесть месяцев или через год… ты сам знаешь, о чем я говорю.

Я вздыхаю.

– Джули, неужели тебе со мной было так плохо?

– Ал, мне не было плохо, – говорит она. – Мне было просто… я даже не знаю. Ты просто не обращал на меня внимания.

– Но у меня была масса всяких проблем на работе. Я действительно какое-то время был погружен в них с головой. Чего же ты от меня хотела?

– Большего, чем получала от тебя, – отвечает Джули. – Знаешь, когда я росла, мой отец приходил домой с работы всегда в одно и то же время. Вся семья собиралась за ужином. Он проводил вечера дома. А с тобой я никогда не знала, что происходит.

– Но ты же не можешь сравнивать меня со своим отцом, – возражаю я. – Он дантист. Он может просто закрыть кабинет и поехать домой, после того как запломбирует последний на этот день зуб. У меня не такая работа.

– Алекс, проблема в том, что это ты не такой, – говорит она. – Другие уходят на работу и возвращаются домой в одно и то же время.

– Да, ты в чем-то права. Я не такой, как другие, – признаю я. – Если я чем-то занимаюсь, то действительно занимаюсь. И, может быть, это идет из семьи, в которой я вырос. Посмотри на мою семью: мы практически никогда не садились есть все вместе. Кто-то должен был присматривать за магазином. Это правило моего отца: бизнес нас кормил, поэтому он и стоял на первом месте. Мы все понимали это и работали сообща.

– Ну и что это доказывает, кроме того, что наши семьи разные? – спрашивает Джули. – Я говорю тебе о вещах, которые не устраивали меня настолько, что я даже не знала, люблю ли тебя еще.

– А почему тогда ты сейчас думаешь, что любишь меня?

– Ты хочешь, чтобы мы опять поссорились? – спрашивает она.

Я смотрю в сторону.

– Нет, я не хочу ссориться, – говорю я.

Я слышу, как Джули вздыхает. Потом она произносит:

– Вот видишь, ничего не изменилось… Так ведь?

Мы оба какое-то время молчим. Джули поднимается и идет к реке. На секунду мне кажется, что сейчас она просто убежит. Но Джули возвращается и садится рядом со мной.

– В 18 лет, – начинает она, – у меня все было запланировано: колледж, диплом преподавателя, замужество, дом, дети. Именно в такой очередности. Все было решено. Я знала, фарфор с каким рисунком хотела бы иметь. Знала, какие имена хотела бы дать детям, как должен выглядеть дом и какого цвета должен быть ковер. Все было определено. И для меня было очень важно, чтобы все мечты воплотились в жизнь. А теперь… У меня все это есть, но только все по-другому. Ничего не совпадает.

– Джули, но почему твоя жизнь должна соответствовать этому… этому идиллическому образу, который когда-то родился у тебя в голове? – спрашиваю я. – Ты хотя бы знаешь, почему этого хочешь?

– Потому, что я с этим выросла, – отвечает она. – А ты? Почему тебе нужна эта головокружительная карьера? Почему ты считаешь, что обязан работать 24 часа в сутки?

Тишина.

Потом Джули говорит:

– Извини, я просто не нахожу ответа.

– Да нет, все в порядке, – говорю я. – Хороший вопрос. Я не знаю, почему не хотел бы быть продавцом или клерком, сидящим в офисе с девяти до пяти.

– Ал, давай просто оставим эту тему, – предлагает она.

– Знаешь, я не думаю, что ее надо оставлять. Я как раз думаю, что нам надо начать задавать больше вопросов.

Джули скептически смотрит на меня и интересуется:

– Как, например?..

– Например, чего мы ждем от нашего брака? – говорю я. – В моем понимании цель брака не в том, чтобы жить в идиллическом доме, где все происходит по часам. Это цель брака для тебя?

– Все, что я прошу у своего мужа, – это чтобы на него можно было хотя бы немного положиться, – говорит она. – И при чем здесь какая-то цель? Когда ты замужем или женат, ты просто замужем или женат. Тут нет никакой цели.

– Тогда зачем жениться или выходить замуж? – спрашиваю я.

– Есть обязательства… есть любовь… есть всякие другие причины, которые есть у всех, – отвечает она. – Алекс, ты задаешь много глупых вопросов.

– Не важно, глупые они или умные, я задаю их потому, что мы прожили вместе 15 лет, а так и не знаем, чего ждем от нашего брака… или каким он должен стать… или… да все что угодно! – сбивчиво объясняю я. – Мы просто плывем по течению, делая то, что «делают все». А оказывается, у нас с тобой совсем разные представления о том, какой должна быть наша жизнь.

– Мои родители женаты уже 37 лет, – говорит она. – И они никогда не задавали никаких вопросов. Никто никогда не спрашивает: «В чем цель брака?» Люди просто женятся, потому что любят друг друга.

– А-а. Ну да, это все объясняет, не так ли? – замечаю я.

– Ал, пожалуйста, не задавай этих вопросов, – просит Джули. – На них нет ответа. А если мы будем продолжать говорить на эту тему, то вообще все разрушим. Если ты таким образом пытаешься дать мне понять, что у тебя появились сомнения, стоит ли нам быть вместе…

– Джули, у меня не появилось никаких сомнений относительно того, хочу я быть с тобой или нет. Это ведь ты не можешь понять, что в наших отношениях не так. Может быть, если ты попробуешь подойти к нашей ситуации логически, вместо того чтобы сравнивать нас с героями какого-то романа…

– Я не читаю романов, – перебивает меня она.

– Тогда откуда ты взяла все эти идеи о том, каким должен быть брак?

Джули молчит.

– Я лишь хочу сказать, что на какое-то время нам нужно отбросить все свои предубеждения относительно нашего брака и просто посмотреть, где мы находимся сейчас, – говорю я. – А потом нам надо понять, чего мы хотим, и двигаться в том направлении.

Но Джули, кажется, меня не слушает. Она поднимается со скамейки.

– Пора возвращаться, – говорит она.

Мы идем назад в гробовой тишине, как два айсберга, дрейфующих рядом холодным январским днем. Я смотрю в одну сторону, Джули – в другую. Мы возвращаемся в дом, и миссис Барнетт приглашает меня остаться на ужин. Я говорю, что мне нужно ехать, прощаюсь с детьми, машу рукой Джули и ухожу.

Садясь в «бьюик», я слышу, что она бежит за мной.

– Мы увидимся в субботу? – спрашивает Джули.

Я улыбаюсь.

– Да, конечно. Было бы здорово.

– Мне жаль, что так получилось, – произносит она.

– Я думаю, нам надо пробовать до тех пор, пока у нас все не получится, – говорю я.

Мы оба начинаем улыбаться. И все заканчивается той приятной процедурой примирения, из-за которой забываются все ссоры.