По дороге на завод я проезжаю мимо мотеля, где останавливался на эту ночь Иона. Я знаю: он уже давно уехал, его самолет улетел в полседьмого утра. Я предложил отвезти его в аэропорт сегодня утром, но (мне повезло) он отказался, решив вызвать такси.

Я приезжаю в офис и тут же велю Фрэн собрать всех на совещание, а сам тем временем начинаю составлять список действий, предложенных вчера Ионой. Но у меня из головы не выходит Джули. Я закрываю дверь в кабинет, усаживаюсь за стол, нахожу номер телефона ее родителей и звоню.

На следующий день после того, как Джули уехала, ее родители позвонили мне с вопросом, не узнал ли я что-нибудь новое. И больше они не звонили. Пару дней назад я сам звонил им, чтобы спросить, не знают ли они что-нибудь о Джули. Это было во второй половине дня. Я разговаривал с матерью Джули Адой. Она сказала, что понятия не имеет, где Джули. Я не очень ей тогда поверил.

Трубку опять снимает Ада.

– Доброе утро, это Алекс. Я хочу поговорить с Джули.

Ада не находит что сказать.

– Э-э-э… вообще-то… но… ее здесь нет.

– Она у вас.

Я слышу, как Ада на том конце вздыхает.

– Она у вас, не так ли? – спрашиваю я.

В конце концов Ада произносит:

– Она не хочет с тобой говорить.

– И как давно, Ада? Как давно она уже у вас? Так вы солгали мне даже в тот вечер в субботу, когда я звонил?

– Тебе никто не лгал, – негодующим голосом говорит она. – Мы понятия не имели, где была Джули. Она провела несколько дней у Джейн.

– Ладно, ну а когда я звонил вам пару дней назад?

– Джули просила не говорить тебе, что она здесь, – отвечает Ада. – Мне и сейчас не следовало тебе об этом говорить. Она хочет побыть одна.

– Ада, я должен с ней поговорить, – требую я.

– Она не подойдет к телефону, – говорит Ада.

– Откуда вы знаете, если не спрашивали у нее?

На том конце трубку кладут на стол. Я слышу удаляющиеся шаги. Через минуту они раздаются снова.

– Джули сказала, что позвонит, когда будет готова, – говорит Ада.

– И что все это значит?

– Если бы ты не пренебрегал ею все эти годы, то не оказался бы в такой ситуации, – слышу я в ответ.

– Ада!

– До свидания, – прекращает она разговор и кладет трубку.

Я тут же снова набираю их номер. Трубку никто не снимает. Проходит несколько минут, прежде чем мне удается заставить себя переключиться на предстоящее совещание.

В десять часов у меня в кабинете начинается совещание.

– Я хотел бы знать ваши мысли по поводу того, что вы вчера услышали, – начинаю я. – Лу, твое мнение?

– Ну… я просто не мог поверить в то, что он говорил о часе работы бутылочного горлышка. Придя вчера домой, я заново все продумал, чтобы проверить, есть ли в этом смысл. Вообще-то, мы ошиблись с тем, что потерянный час в бутылочном горлышке обходится нам в две семьсот.

– Ошиблись? – переспрашиваю я.

– Через бутылочные горлышки проходит только 80% всего потока, – говорит Лу и достает из кармана рубашки листок бумаги. – Так что более аккуратная цифра будет представлять из себя 80% наших операционных затрат, что составляет 2188 долларов в час, а не 2735.

– Верно. Думаю, ты прав, – соглашаюсь я.

Тут Лу улыбается.

– В любом случае, – говорит он, – должен признать: эта новая перспектива, с которой мы посмотрели на происходящее, действительно открыла мне глаза.

– Согласен, – говорю я. – А что скажут остальные?

Я по очереди выслушиваю их реакцию на то, что произошло вчера. В основном мы думаем одинаково. И все же Боб не совсем уверен в том, что мы должны осуществить все перемены, о которых вчера говорил Иона. А Ральф не совсем четко видит свою роль. Абсолютно «за» только Стейси.

Она говорит, подводя итог:

– Я думаю, стоит рискнуть.

– Хотя меня в данный момент крайне волнует все, что может вызвать увеличение операционных затрат, – говорит Лу, – я все же согласен со Стейси. Иона сказал правильно: мы больше рискуем, продолжая двигаться по старому пути.

Боб поднимает руку, готовясь сделать замечание.

– Ладно, но кое-что из того, о чем говорил Иона, будет сделать легче и быстрее, чем все остальное, – говорит он. – Почему бы не начать с более простых вещей и не посмотреть, к чему это приведет, пока будем готовить более серьезные перемены?

– Дельное предложение, – говорю я. – С чего бы ты начал?

– Я думаю, – продолжает Боб, – в первую очередь надо переместить отдел контроля качества и начать проверять детали перед бутылочным горлышком. На изменение остальной процедуры проверки качества уйдет время, а поставить инспектора для проверки деталей перед бутылочным горлышком можно уже хоть сегодня к концу дня, если хотите.

Я киваю.

– Отлично. Что насчет новых правил относительно перерыва на обед?

– Профсоюз может предъявить претензии, – говорит он.

Я качаю головой.

– Думаю, они согласятся. Подготовь все в деталях, и я поговорю с О'Доннелом.

Боб делает заметку в блокноте, который лежит у него на коленях. Я встаю и начинаю обходить стол, стараясь подчеркнуть важность того, что собираюсь сказать.

– Иона вчера задал вопрос, который действительно заставил меня задуматься. Почему у нас бутылочные горлышки обрабатывают те детали, которые не увеличивают проход?

Боб смотрит на Стейси, она – на него.

– Хороший вопрос, – говорит Стейси.

– Мы приняли решение… – начинает Боб.

– Я знаю про это решение, – говорю я. – «Наращивать уровень материально-производственных запасов с целью поддержания показателей эффективности на хорошем уровне». Однако наша проблема не в показателях эффективности, а в просроченных заказах. Это очевидно и для наших клиентов, и для руководства дивизиона. Мы непременно должны улучшить ситуацию со своевременным выполнением заказов. И Иона показал нам, что это «что-то» из себя представляет. До настоящего момента мы решали, какой из просроченных заказов проталкивать исходя из того, кто из заказчиков громче кричал, – продолжаю я. – С настоящего момента просроченные заказы получают приоритет над всеми остальными. Заказ, просроченный на две недели, получает приоритет над заказом, просроченным на одну неделю, и так далее.

– Мы уже несколько раз пытались так делать, – говорит Стейси.

– Знаю, но на этот раз главным будет то, что уровень приоритета будет отражаться на порядке прохождения деталей через бутылочные горлышки.

– Это действительно здравый подход к решению проблемы, Ал, – замечает Боб. – Только как его осуществить?

– Мы должны выяснить, какие детали на пути к бутылочному горлышку необходимы для выполнения просроченных заказов, а какие просто пойдут на склад. Вот что надо сделать, – говорю я. – Ральф, составишь список всех просроченных заказов в порядке очередности от наиболее до наименее просроченного. Сколько у тебя уйдет на это времени?

– Ну, на это само по себе много времени не уйдет. Но нам еще нужно подбить результаты по текущему месяцу.

Я качаю головой.

– На данный момент важнее всего повысить производительность бутылочных горлышек. Этот список нам нужен немедленно. Как только ты его сделаешь, вместе со Стейси и ее людьми из отдела по учету материально-производственных запасов займись выяснением того, какие именно детали еще ждут обработки бутылочными горлышками и задерживают отправку этих заказов.

Я поворачиваюсь к Стейси.

– После того как выясните, каких деталей не хватает, вместе с Бобом составьте график работы бутылочных горлышек так, чтобы первыми обрабатывались детали для наиболее просроченного заказа, затем следующего за ним по списку и так далее.

– А что с деталями, которые вообще не проходят через бутылочные горлышки? – спрашивает Боб.

– Сейчас не до них, – отвечаю я. – Будем исходить из того, что все, чему не требуется обработка в бутылочных горлышках, или уже ждет в сборочном цеху, или прибудет туда к тому времени, когда там появятся детали из бутылочного горлышка.

Боб кивает.

– Всем все понятно? – спрашиваю я. – Сейчас ничего не может быть важнее этого. У нас нет времени, чтобы отступать или играть в управленческие игры, где каждый ход обдумывается по полгода. Мы знаем, что надо делать. Так давайте приступим.

Вечером, ведя машину по главному шоссе, я пробегаю глазами по залитым закатным солнцем верхушкам крыш пригородных домов, раскинувшихся по обе стороны от меня. Я проезжаю мимо знака, указывающего, что до съезда на Форест-Гроув осталось две мили. В Форест-Гроув живут родители Джули. Я съезжаю с шоссе.

Ни Барнетты, ни Джули не знают, что я еду. Я предупредил, чтобы мама ничего не говорила детям. После работы я просто сел в машину и поехал сюда. С меня хватит этой ее игры в прятки.

Я поворачиваю с четырехполосного шоссе на гладкую дорогу с черным покрытием, бегущую через спокойный пригородный район. Состоятельность домовладельцев сомнений не вызывает. Лужайки перед домами безукоризненны – все без исключения. Посаженные вдоль дороги деревья только-только начинают выпускать первые клейкие листочки, и в лучах заходящего солнца они кажутся ярко-зелеными.

Их дом находится в середине улицы. Это двухэтажное кирпичное здание, построенное в колониальном стиле и выкрашенное в белый цвет. На окнах ставни, они сделаны из алюминия и не имеют петель. Ими не пользуются, это просто дань традиции. Здесь выросла Джули.

Я паркую «бьюик» у тротуара перед домом, бросаю взгляд на подъездную дорогу к дому и тут же перед гаражом, как я и предполагал, вижу «аккорд» Джули.

Дверь открывается еще до того, как я подхожу. За дверью из сетки стоит Ада Барнетт. Подходя, я слышу, как она защелкивает ее на замок.

– Здравствуйте, – здороваюсь я с ней.

– Я же тебе сказала: она не хочет с тобой говорить, – бросает мне Ада.

– Пожалуйста, скажите ей, что я здесь, – говорю я. – Она все-таки моя жена.

– Если хочешь поговорить с Джули, можешь связаться с ней через ее адвоката, – заявляет Ада и начинает закрывать дверь.

Я заявляю:

– Ада, я не уйду до тех пор, пока не поговорю с вашей дочерью.

– Если ты не уйдешь, я вызову полицию, и тебя выдворят за пределы нашей собственности, – объявляет мне Ада Барнетт.

– Тогда я подожду в машине, – говорю я. – Улица вам не принадлежит.

Дверь захлопывается. Я пересекаю лужайку, прохожу по тротуару, забираюсь в «бьюик» и сижу там, уставившись на дом. Время от времени я вижу, как подрагивают шторы за окнами дома Барнеттов. Проходит 45 минут. Солнце село, и я уже не в первый раз спрашиваю себя, сколько времени буду здесь сидеть, когда дверь вновь открывается.

Это Джули. Она выходит из дома. На ней джинсы, кроссовки и свитер. В этой одежде Джули выглядит намного моложе. Сейчас она похожа на девочку-подростка, идущую на свидание с мальчиком, дружбу с которым ее родители не одобряют. Джули идет через лужайку, я выхожу из машины. На расстоянии приблизительно десяти футов она останавливается, как бы опасаясь подойти поближе, будто я могу схватить ее, бросить в машину и унести, как ветер, в свой шатер где-нибудь посреди пустыни. Мы молча смотрим друг на друга. Я засовываю руки в карманы.

Чтобы не молчать дальше, я спрашиваю:

– Ну… как ты?

– Если хочешь знать правду, – говорит она, – мне очень паршиво. А ты?

– Беспокоюсь о тебе.

Джули отводит взгляд. Я хлопаю по крыше «бьюика».

– Поехали проедемся, – предлагаю я.

– Нет, не могу, – говорит она.

– Ну, тогда, может, пройдемся?

– Алекс, скажи, чего ты от меня хочешь? – спрашивает Джули.

– Я хочу знать, почему ты это делаешь!

– Потому, что я не знаю, хочу ли оставаться твоей женой, – отвечает она. – Разве не понятно?

– Ладно, мы можем об этом поговорить?

Джули молчит.

– Ну же? – говорю я. – Пошли пройдемся, хоть вокруг квартала, если только ты, конечно, не хочешь дать соседям повод для сплетен.

Джули оглядывается и видит, что нас уже откровенно рассматривают. Скованно она делает шаг мне навстречу. Я протягиваю ей руку, Джули ее не берет, но все-таки мы вместе поворачиваемся и начинаем медленно идти по тротуару. Я машу дому Барнеттов и отмечаю движение штор в одном из окон. В полном молчании мы проходим не меньше сотни футов. Наконец я решаюсь нарушить тишину.

– Послушай, мне действительно очень жаль, что все так получилось в эти выходные, – начинаю я. – Но что я мог сделать? Я обещал Дэйви…

– Это не потому, что ты ушел с Дэйви в поход, – перебивает она. – Это просто было последней каплей. Просто я вдруг поняла, что больше не могу. Я поняла: мне нужно уехать.

– Джули, почему ты не дала мне хотя бы знать, куда уехала?

– Послушай, – говорит Джули, – я уехала от тебя, чтобы побыть одной.

Замявшись, я все-таки спрашиваю:

– Ты хочешь развестись?

– Пока не знаю, – отвечает она.

– Понятно, а когда будешь знать?

– Ал, мне очень трудно сейчас, все очень неопределенно. Я не знаю, что мне делать. Я не могу прийти ни к какому решению. Мама говорит мне одно. Папа – другое. Подруга – третье. Все, кроме меня, знают, что мне делать.

– И ты уехала, чтобы побыть одной и принять решение, которое затронет тебя, меня и детей. Ты готова выслушать всех, кроме тех троих, чья жизнь полетит вверх тормашками, если ты не вернешься, – говорю я.

– Это то, с чем я должна разобраться сама, без давления с вашей стороны.

– Я только предлагаю поговорить о том, что тебя не устраивает. В ее вздохе явно слышно раздражение.

– Ал, мы уже миллион раз говорили об этом!

– Ладно. Послушай, скажи, у тебя с кем-то роман?

Джули останавливается. Мы дошли до угла.

Она холодно говорит:

– Думаю, я ушла с тобой достаточно далеко.

Джули поворачивается и направляется к дому родителей, а я какое-то время остаюсь стоять на том же месте. Потом я догоняю ее.

– И все-таки? Да или нет? – настаиваю я.

– Да нет у меня никакого романа! – кричит она на меня. – Думаешь, я уехала бы к родителям, если бы у меня был роман?

Мужчина, выгуливающий невдалеке собаку, поворачивается и смотрит на нас. В напряженном молчании мы быстро проходим мимо него.

Я шепотом говорю ей:

– Мне просто нужно было знать… Вот и все.

– Если ты полагаешь, что я могу оставить детей только для того, чтобы неизвестно с кем закрутить роман, тогда ты меня вообще не знаешь, – бросает Джули.

Я чувствую себя так, будто она влепила мне пощечину.

– Джули, прости, – говорю я ей. – В жизни всякое случается, и мне просто надо было знать, что происходит.

Джули замедляет шаг. Я кладу руку ей на плечо. Она ее сбрасывает.

– Ал, я уже давно несчастлива, – говорит Джули. – И вот что тебе скажу: я чувствую себя из-за этого виноватой. У меня такое чувство, будто у меня нет права быть несчастливой. А я знаю, что несчастлива.

Я с раздражением отмечаю, что мы уже подошли к дому ее родителей. Путь назад был слишком короток. В окне я отчетливо вижу Аду. Мы останавливаемся. Я опираюсь о заднее крыло «бьюика».

– Послушай, забирай вещи и поехали домой, – прошу я, но Джули качает головой, не давая мне закончить.

– Нет, я к этому еще не готова, – отвечает она.

– Послушай, – настаиваю я, – у нас небогатый выбор: или ты остаешься здесь и мы разводимся, или мы возвращаемся вместе и постараемся спасти семью. Чем дольше ты будешь жить отдельно, тем вернее мы будем становиться друг для друга чужими и двигаться в сторону развода. А если мы закончим разводом, ты сама знаешь, что это значит. Мы не раз видели, что происходит с семьями наших друзей. Ты этого хочешь? Давай, поехали домой. Обещаю, все наладится.

Джули опять качает головой.

– Не могу, Ал. Я уже столько раз слышала эти обещания.

– Значит, ты хочешь развестись? – спрашиваю я.

– Я тебе уже сказала: не знаю! – отвечает она.

– Ладно, – в конце концов говорю я. – Я не могу принять решение за тебя. Это должно быть твое решение. Могу сказать одно: я хочу, чтобы ты вернулась. Дети тоже этого хотят. Позвони, когда поймешь, чего ты хочешь.

– Именно это я и собиралась сделать, Ал.

Я сажусь в «бьюик», включаю зажигание и поднимаю глаза на Джули. Она стоит рядом с машиной у края тротуара. Я опускаю стекло и говорю:

– Знаешь, а ведь я люблю тебя.

Услышав это, Джули смягчается. Она подходит к машине и наклоняется к окну. Я высовываюсь в окно и беру ее за руку. Она целует меня, потом, не говоря ни слова, выпрямляется и уходит. На полпути к дому Джули переходит на бег. Я провожаю ее взглядом, пока она не скрывается в дверном проеме. Я качаю головой, выжимаю сцепление и уезжаю.