В итоге я забрала с собой только кормушку для колибри. Всё остальное должны были доставить и профессионально установить в пятницу, а это означало, что у меня полно времени, чтобы придумать, как объяснить родителям, что я собираюсь устроить у них на заднем дворе.

По крайней мере, так я думала. Но когда, высадив Джоан, свернула на свою улицу, у дома стоял, красуясь на солнце, наш тур-автобус. Я нахмурилась. В этот раз я старательно следила за графиком родителей, и у них не должно было быть никаких выездов до следующего месяца. Так что автобус стал неприятным сюрпризом.

Один из наших носильщиков, пробегая мимо, бросил на меня сочувствующий взгляд. Мне это не понравилось. Ни капли.

Обычно они делали вид, что меня не существует (не без указания отца, я уверена), так что это внезапное внимание — да еще и с примесью жалости — заставило мой желудок сжаться от тревоги.

Маму я нашла в прихожей, она говорила по телефону. Увидев меня, она подняла палец: «Минуточку». Я прошла мимо. Папа руководил движением в их спальне и из нее, его голос был высоким и натянутым.

Когда-то давно я бы дождалась, пока они оба освободятся и успокоятся, прежде чем спрашивать, что, черт возьми, происходит. Но горький опыт научил меня: если у дома стоит автобус, то их стрессовое туннельное зрение не имеет конца, и мне крупно повезет, если я вообще что-то узнаю, не проявив настойчивости.

— Пап?

— Минутку, дорогая… Осторожнее с этим! Эти реквизиты нелегко было найти. Да, тот ящик — в самый конец, он не понадобится до Оклахома-Сити. Нет! Это оставь, место зря занимать. Если что, возьмем напрокат в пути, я не собираюсь еще месяц спотыкаться об этот кофр.

Волосы отца торчали во все стороны. Он снова провел по ним пальцами, сделав их еще неистовее, в то время как его острый взгляд отмечал каждую мелочь. Этого должно было хватить, чтобы я отстала, но я была чертовски взволнована. И зла.

— Пап. В календаре ничего нет, — сказала я, уперев руки в бока.

— М-м? — он даже не взглянул на меня, его внимание было приковано к вещам, которые двигали дорожники, словно это было самым важным делом в мире. Я встала в проеме двери, полностью заблокировав движение внутрь и наружу, вынудив его посмотреть на меня.

— Кеннеди, не мешай! У нас жесткий график, дорогая.

— График, который вы не сочли нужным внести в календарь! — возможно, я кричала, не знаю, но так или иначе, его глаза опасно блеснули, а губы сжались в тонкую злую полоску.

— Ну, простите, госпожа президент! Я не знал, что нам — твоим родителям — нужно испрашивать у тебя разрешение, чтобы зарабатывать на жизнь. На жизнь, которую ты, я бы сказал, прожигаешь с беспрецедентной скоростью.

Было время, когда такая пассивно-агрессивная игра могла бы разбить мне сердце, но он давно перегнул палку, и меня это больше не цепляло.

Я стояла на своем и, приподняв бровь, смотрела на него, не отводя взгляда. Спустя долгий момент он резко развернулся и крикнул через весь дом:

— Анджела! Иди разберись со своей дочерью!

Плеча кто-то деликатно коснулся, и я посторонилась, пропуская носильщика. В конце концов, он был ни при чем. Он просто делал свою работу. Это был тот самый парень, что посмотрел на меня с сочувствием у дома, но сейчас он избегал моего взгляда. Я его не винила.

Отец стоял в паре метров, сверля взглядом пространство в мою сторону. Я скрестила руки на груди, прислонилась к стене и смотрела на него в ответ. Даже мама Джоан находила в себе совесть предупредить собственную дочь, что уезжает.

Дорогие каблуки матери отстучали по мрамору прихожей, затем звук приглушился, когда она ступила на плотный ковер в гостиной. Она посмотрела то на него, то на меня, и от ужаса глаза ее округлились.

— О, нет, — простонала она, хватая себя за щеки.

Она бросила отцу безмолвный вопрос, а он в защитном жесте выдвинул подбородок. Мама сжала переносицу, сделала глубокий вдох и выдох, затем повернулась ко мне.

— Сладкая, мы с отцом годы добивались места в этом общефедеральном туре. В нем выступают очень известные, богатые и влиятельные люди, а еще больше таких людей приходят в зал. Это тот самый выход на новый уровень, которого мы ждали. Нас официально пригласили вчера вечером. Всё решилось в самый последний момент. Тот, кто должен был ехать, отменил из-за семейных обстоятельств, а мы были первыми в списке резерва.

— Только потому, что у Брюса Ховинда тесные связи со спонсорами, — проворчал отец.

— Мы были бы первыми годы назад, если бы его отец не латал прорехи в его образовании миллионами долларов.

Мама раздраженно посмотрела на него и снова повернулась ко мне:

— Мне так жаль, что я не сказала тебе утром. Не хотела тебя нервировать, а потом, к тому времени, как ты должна была вернуться из школы, у меня вообще вылетело из головы.

Я кивнула и показала на царящий вокруг организованный хаос.

— Вы были заняты. Это понятно.

— А, теперь это «понятно», — прошипел отец себе под нос.

— Мы уезжаем на шесть недель, — продолжила мама, игнорируя его. — Я знаю, это дольше, чем обычно во время учебного года, но ты же не попадёшь в неприятности? Ты всегда была такой хорошей ученицей, такой воспитанной и ответственной. Всё будет хорошо, да?

— Конечно, — безразлично ответила я. — Я уже взрослая, помнишь? Со мной всё будет в порядке. Весело проведите время. Удачи с богатыми и влиятельными спонсорами.

Мама улыбнулась мне. В ее глазах я видела вину, но не собиралась ничего делать, чтобы ее развеять. Она сделала несколько шагов, обняла меня и крепко прижала к себе. Я ответила на объятия без особого энтузиазма, потому что, честно говоря, у меня, кажется, не осталось для этого души.

— Я оставила наш маршрут на холодильнике, на всякий случай, — сказала она. — У тебя есть номера наших мобильных, спутникового телефона и все остальные экстренные контакты. Я тебя очень люблю, родная. И я не могу достаточно отблагодарить тебя за то, что ты так долго относилась ко всему этому с пониманием.

Я не могла сказать «не за что», потому что это была бы ложь. Ни капли. Меня это не устраивало. Никогда не устраивало.

Все деньги этого проклятого мира не могли заменить чувства, что у тебя есть чертовы родители, которым не всё равно, которые рядом, которые любят так, словно их сердца от этого зависят. И не важно, говорила я им об этом или нет, и сколько раз. Их работа предполагала, что они сами должны это знать. Все те большие деньги, что они зарабатывали, были деньгами, потраченными на то, чтобы морочить людям головы, — ведь на деле они даже не пытались жить в соответствии с тем, что проповедовали.

Отец поймал мой взгляд, когда мама отошла, и кивнул мне:

— Выросла хорошей, — бесстрастно констатировал он. Потом что-то дрогнуло в его выражении лица, и он вздохнул: — Иди сюда, Кенни, обними старика. Ты же знаешь, я становлюсь вредным, когда приходится срочно менять планы.

Я позволила ему обнять себя.

— Когда вернемся, сыграем в мини-гольф. Я, ты и мама. Втроем, — пообещал он. — Прямо как раньше, после каждого тура. Помнишь?

— Помню, — выдохнула я.

Горло сжалось, и я боялась сказать что-то еще, слезы, которых он не заслуживал, подступали слишком близко.

Мне не хватало того времени, когда я была их приоритетом. Оно длилось так недолго. Черт, мы в последний раз играли в мини-гольф, когда клюшки были почти моего роста.

— Хорошо, — сказал он резким, деловым тоном, дав понять, что момент ностальгии окончен. — У нас десять минут, чтобы выехать. Люблю тебя. Веди себя хорошо. И не спали дом.

По крайней мере, он не сказал «не перекапывай двор».

Я старалась не мешать последним сборам, а потом помахала им с порога, когда автобус тронулся. Я так и не сказала им про двор. Пусть будут удивлены, когда вернутся, правда? Они даже не увидят ничего в выписке по карте — я заплатила за всё наличными.

Мысль об их реакции подняла мне настроение и разожгла что-то безрассудное в душе, даже когда я смотрела, как они снова исчезают вдали.