Мое сердце подпрыгнуло к горлу, когда дверь с грохотом распахнулась. Голубые глаза Руди пылали на меня из-под нахмуренных бровей. Он отступил, давая мне пространство, чтобы выбраться.

Я чувствовала, что открытый рот лишь вгонит меня в еще большие неприятности с ним и его братьями, но и казаться неблагодарной тоже не хотелось — он мог запросто затолкать меня обратно в шкафчик и опрокинуть его.

— Спасибо, — пробормотала я, опустив голову и поспешно вылезая из шкафчика.

Я отряхнула одежду — этот старый запах из столовой уже никогда не выветрится, но хотя бы грязь можно стряхнуть — и поспешила прочь так быстро, как только позволяли затекшие бедра и одеревеневшие колени. Быстро не получилось.

— Они слышали, как ты трепалась утром, — сказал он.

Я медленно обернулась. Каким-то образом он сумел сделать так, что это прозвучало одновременно как извинение и угроза. Его губы были плотно сжаты, но в глазах было что-то — не злость, я думаю.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Я не могла отрицать, что говорила о них. Я не могла сказать ему, что мне паршиво из-за этого — это было бы признанием вины и могло лишь сильнее склонить его наказать меня. Я все еще была слишком близко к шкафчикам для комфорта.

Его губы смягчились во что-то, что могло бы быть полуулыбкой, если бы брови все еще не были нахмурены.

Я заметила тогда, что на нем спортивная форма. Должно быть, он прогулял легкую атлетику, чтобы вызволить меня — но зачем? Он был быстр и, казалось, наслаждался бегом не меньше моего. Конечно, это было основано на одном совместном уроке, но все же я была почти уверена, что знаю, что видела.

Уголки его глаз слегка сморщились, затем он прошел мимо меня и побежал обратно по коридору, к дверям, ведущим на беговую дорожку. Я смотрела ему вслед, зациклившись на каждом слове, интонации и выражении лица.

Я не могла смириться с тем, что он — Сеймор — вызволил меня, так же как не могла избавиться от бабочек, взорвавшихся внутри при воспоминании его голоса в моей голове.

Он заговорил со мной.

Не рычал и не бушевал, просто… заговорил.

Я уже пропустила перекличку, и у меня не было настроения провести последние сорок пять минут учебного дня, пытаясь объяснить свое отсутствие.

Надеясь, что не пропустила ничего важного на авторемонте, я собрала свои вещи и направилась домой, с головой, полной противоречивых идей, и с желудком, переворачивающимся от последствий ужаса, клаустрофобии и адреналина.

Вернуться домой и обнаружить перед домом экскурсионный автобус тоже не улучшило мое настроение.

Я на самом деле с нетерпением ждала возможности провести день наедине со своими мыслями — их было много, и их нужно было распутать. Но лицо моего отца сияло на меня в пятьдесят раз больше натурального размера сбоку автобуса, пока его свита разгружала вещи моих родителей, а это означало, что это не просто короткая остановка.

Я не потрудилась посмотреть в семейное календарное приложение, иначе была бы готова. Я не допущу этой ошибки снова.

— Мам? Пап? — позвала я, входя следом за дорожным менеджером, которого не узнала.

— Кеннеди, моя вундеркинд! Как ты?

Папа шагнул из гостиной, сияя точно так же, как во время своей фотосессии для автобуса, с широко раскрытыми объятиями. Я шагнула в его очень точные объятия и вдохнула. Он пах иначе, и от этого сжался желудок.

Я нахмурилась, глядя на него.

— Ты сменил одеколон, — сказала я с упреком.

— Я же говорил, что она заметит, дорогая, — крикнул папа через плечо.

Тут же впорхнула мама, все свои пять футов два дюйма в бордовом костюме, который подчеркивал ее карие глаза и темные губы.

Она встряхнула головой, хотя ее осветленные волосы были так туго закручены в пучок, что не могли пошевелиться, и бросила на него величественный взгляд.

— Конечно, она заметила, — сказала она. — В этом весь смысл, чтобы заметили, иначе какая реклама. Привет, солнышко. — Она остановилась, чтобы поцеловать меня в щеку, затем помахала рукой в сторону папы. — Его новый корпоративный спонсор — компания по производству мужской парфюмерии. По условиям сделки он должен носить этот одеколон, когда выступает.

— Сейчас ты не выступаешь, — сказала я, скрестив руки.

Папа ухмыльнулся, другим выражением, нежели его мотивационная ораторская улыбка до ушей, — тем, что мне нравилось куда больше.

— Я приму душ и нанесу обычный, специально для тебя. Как прошло лето?

Я пожала плечами, взяв его под руку, и направилась на кухню в поисках перекуса.

— Нормально. Что-то меланхоличное, знаешь? Мой последний летний лагерь перед тем, как придется взрослеть.

Он рассмеялся.

— Кеннеди, ты повзрослела с тринадцати лет. У тебя есть машина и куча дикой природы вокруг, если хочешь в поход — отправляйся! Не жди разрешения, прокладывай свою тропу! У тебя есть сила!

— Ты не на работе, пап, — сказала я, закатывая глаза.

— Мотивация — это образ жизни, — пожал он плечами.

— До тех пор, пока завтра не закончатся эндорфины, и ты не рухнешь в бесформенную кучу, — возразила мама, входя на кухню. — Автобус готов и отправлен на базу для уборки и техобслуживания.

Она села, выдыхая воздух прямо с кончиков пальцев ног.

— Ох, это был долгий тур.

— Слишком долгий, — согласился папа. — Ты забыла, как мы выглядим, Кеннеди?

— Чуть ли не, — мрачно сказала я. — Мне пришлось начать говорить людям, что я сирота.

Папа рассмеялся, как я и рассчитывала, но мама внимательно посмотрела на меня.

— Кеннеди, я хотела поговорить с тобой о выписке за прошлый месяц.

Я нахмурилась, запихивая пирожок в тостер, и села за кухонный стол напротив нее.

— В чем дело?

— Я заметила тенденцию, и хочу, чтобы ты объяснила ее, пожалуйста. — Она достала несколько бумаг из своего портфеля и положила на стол. — Вот — ты потратила тысячу шестьсот, затем тебе вернули тысячу шестьсот, затем ты потратила четыреста шестьдесят. Так — я понимаю шопинг-марафоны и раскаяние покупателя, так что не придала бы этому значения, если бы не… — Она переложила бумаги. — …ты сделала нечто подобное в прошлом месяце. Ты потратила две тысячи, затем тебе вернули тысячу пятьсот восемьдесят шесть.

Она снова переложила бумаги. Я поняла, к чему это ведет, поэтому протянула руку через стол и мягко положила свою руку на ее.

— Я понимаю, — сказала я ей. — За сколько месяцев?

Она дернула бумаги.

— Я взяла данные за последние двенадцать месяцев. Подумала, что этого более чем достаточно, чтобы доказать закономерность.

Я кивнула, убирая руку.

— Да, и если бы ты взяла данные за два года, увидела бы то же самое. Это не раскаяние покупателя. Это продуманная защита от ненужной драмы.

Она приподняла одну из своих густых, идеально оформленных бровей. Мне они не достались — я унаследовала редкие, прямые брови отца.

Я раньше шутила, что мне досталась и его фигура, но прошлым летом я наконец начала округляться, так что я уже не так злилась.

— Расскажи мне об этой ненужной драме, — сказала она.

Она, не глядя, подвинула руку и нажала кнопку на своем телефоне — ту, что запрограммировала для запуска приложения для записи. Я нахмурилась на ее телефон.

— О, не смотри так, Кеннеди. Ты же знаешь, я должна отслеживать такие вещи.

— Да, чтобы использовать уроки моей жизни в мотивационных речах, — пробормотала я себе под нос.

Она покачала головой, но смотрела на экран телефона.

— Громче, Кеннеди, я не слышу тебя.

Она имела в виду, что ее приложение не слышит меня.

Тостер выплюнул пирожок, но аппетит у меня пропал. Я отодвинулась от стола и все равно взяла его — если оставлю, получу лекцию о муравьях — и направилась к задней двери.

— Кеннеди? — сказал папа, звуча шокированно. — С тобой разговаривала мать.

— Да, и когда она захочет поговорить без своего робота-ассистента, я тоже с ней поговорю, — огрызнулась я.

Я рывком открыла раздвижную дверь и не стала затворять ее. Один из них выйдет за мной, они всегда так делают. Они получают кайф от этих маленьких личных драм. Это дает им материал.

В итоге вышел папа. Я поймала его отражение в маленьком сарайчике с перламутровым покрытием и наблюдала, как он проверяет телефон, прежде чем подойти.

Так или иначе, они были полны решимости зафиксировать мою тоску.

— Кеннеди, ты понимаешь, насколько важна моя работа, — сказал он тоном, который, как он думал, был успокаивающим, но на самом деле звучал снисходительно. — Ты очень важная часть этой работы. Наш опыт с тобой позволяет нам учить других родителей, как мотивировать и вдохновлять своих детей на великие дела. Теперь, этот вопрос с деньгами — должен сказать, для меня он новый. Мне задавали вопросы от других родителей о чрезмерных тратах их детей, но ничего подобного.

— Тогда тебе не нужно исследовать меня, — сказала я, не глядя на него. — Если я единственная, кто так делает, никому больше не понадобятся твои особенные прозрения. — Последняя часть прозвучала, источая сарказм, но он, казалось, не заметил.

— Ах, но в том-то и дело — если ты это делаешь, значит, есть как минимум несколько других детей, которые так делают. Если у меня будут ответы готовые до вопросов…

— Я не ребенок, — тихо сказала я.

— …тогда я смогу направить их в нужном направлении и не быть застигнутым врасплох во время сессии вопросов и ответов. Я действительно ненавижу быть застигнутым врасплох, Кеннеди. — В его голосе прозвучала мягкая угроза, и я сжала руки на груди. Я ничего не сказала.

Папа спокойно стоял, ожидая, что напряжение развяжет мне язык. Это был прием, который он подцепил в дороге во время одной из тех богом забытых сессий вопросов и ответов, когда я была в пятом классе.

Он работал какое-то время — но проведение большей части времени в тихом доме дало мне преимущество. Я могла легко притвориться, что его нет, потому что его обычно и не было, и в последнее время мне было комфортнее стоять в тишине.

Спустя несколько минут, гораздо дольше, чем я ожидала от него выдержки, он вздохнул.

— Кеннеди. Как твои родители, мы должны знать, как ты управляешь своими деньгами. Мы дали тебе много свободы распоряжаться твоим щедрым пособием по своему усмотрению, и оставлять такую загадку в отчетах отдает неуважением. Я знаю, ты не неуважительный ребенок, поэтому ожидаю, что ты поступишь по-взрослому и расскажешь нам, в чем тут дело.

Как бороться с таким?

Если я устою, я веду себя как ребенок, и он получает моральную победу.

Если я расскажу им, что происходит, они запишут меня и используют историю в туре, и они получат победу в материале.

Я прижала пальцы к вискам, отгоняя головную боль, грозившую отправить меня в постель.

— Ладно, — сказала я. — Я трачу деньги, потому что…

— Погоди, — перебил он. Я проигнорировала его, говоря поверх него так быстро, как только могла, пока он возился с телефоном.

— …я хожу по магазинам с подругами, которые делают то, что ты только что сделал…

— Секундочку.

— …и я возвращаю большую часть хлама потом, потому что не очень-то его хочу, я просто не хочу раскачивать лодку. Доволен?

Он поднял руку и снова опустил ее с тяжелым вздохом.

— Дай-ка посмотреть, — пробормотал он, играя с телефоном. Он нажал кнопку, и из динамика послышался мой голос.

— …лодку. Доволен?

Он посмотрел на меня, его выражение лица напряженное вокруг глаз.

— Я просил тебя подождать, — сказал он.

— Разве? Извини, я была занята ответом на твой вопрос.

Его глаза сверкнули, и на секунду я подумала, что он закричит на меня. Затем он улыбнулся, спокойной улыбкой, не доходившей до глаз.

— Ответь мне еще раз, — сказал он, нажимая кнопку записи. Просто невероятно.

Я почувствовала, как ярость наполняет мою грудь, но сейчас было неподходящее время выплеснуть ее всю. Не имело значения, что он и мама заслужили мою ярость больше, чем кто-либо.

Не имело значения, что я чувствовала себя чертовым жуком под микроскопом, а не их ребенком — их ребенком, которого они не видели неделями!

Я наклонилась над его телефоном, не отрывая взгляда.

— Я потратила деньги, а затем вернула вещи, потому что мне плевать, и я делаю, что хочу, — четко сказала я, не в силах сдержать ярость.

Его челюсть отвисла.

Я никогда раньше не ругалась при нем. Я не была совсем уверена, что на меня нашло. Словно клаустрофобия, которую я ощутила в шкафчике, просочилась в мои кости, сжимая все внутри.

Прежде чем он успел опомниться и ответить, я схватила ключи со стола, подхватила рюкзак и маршем вышла через парадную дверь, даже не взглянув на мать.

Мне нужно было прокатиться.

Очень долго прокатиться.

Мой телефон прозвонил четыре раза за полчаса, что я объезжала город. Наконец, когда я снова приближалась к своему району, я припарковалась и проверила телефон. Первые три звонка были от родителей, но последний — от Джоан. Было сообщение, которое я открыла, прежде чем перезвонить ей.

Мэйси и Джулианна сказали, тебя не было на четвертом уроке. Кто-то еще сказал, тебя затолкали в шкафчик. Ты в ловушке? Мне позвонить директору?

Я перезвонила ей, и она ответила на первом гудке.

— Боже правый! Вот ты где! У тебя было секунд тридцать, прежде чем я начала донимать полицию, пожарных и всех подряд.

Я ухмыльнулась.

— Приятно знать, что ты прикрываешь мне спину. Нет, меня выпустили. — Я прикусила губу, любопытная, но опасающаяся ответа. — Почему Мэйси или Джулианна не проверили, все ли со мной в порядке?

Джоан замешкалась. Когда она наконец заговорила, ее голос был тяжел от невысказанных извинений.

— Потому что ты не сидела с нами за ланчем. Джулианна восприняла это на свой счет. Она сказала, что между этим и тем, что ты не надела наряд в первый учебный день, ты ходишь по тонкому льду. Она подумала, что ночь в шкафчике будет подходящим наказанием, полагаю.

Я нахмурилась, борясь с гневом, грозившим снова затопить меня.

— Ты говоришь, она это подстроила?

— Нет, нет, — быстро сказала Джоан. Почти слишком быстро. — Она просто… Полагаю, она решила, что раз уж это случилось, кто-то другой уже позаботился о твоем наказании за нее. Полагаю.

— Наказание, — сказала я, подавившись горьким смехом. — Кем она себя возомнила, моей матерью?

Джоан звучала смущенно, что ей и следовало. Скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты. Это высказывание многое говорило о ней. По правде говоря, оно многое говорило и обо мне.

— Ну, я имею в виду — она вроде как главная. Ее слово — закон и все такое, ты знаешь. — Она ошибалась во многом, конечно. Но дело было в том, что если никто из нас не осмеливался выступить, то закон Джулианны продолжал бы править нами.

— Да. Полагаю, — сказала я и не стала скрывать усталость в голосе. Этот день уже был более чем насыщенным, и, несмотря на то, что закрыть глаза и позволить ему исчезнуть пошло бы мне на пользу, я не хотела идти домой. Еще не сейчас. Я не хотела и продолжать ездить. — Эй, ты занята? Хочешь пойти за мороженым или потусить где-нибудь?

— Не мороженое, — сказала она. — Но я могла бы забрать тебя, и мы могли бы потусить у меня, если хочешь.

— Я уже в машине, — сказала я. — Я припаркована в квартале от твоего дома.

Она издала неловкий звук. Я вздохнула, складывая паззл.

— Ты не хочешь, чтобы тебя видели со мной на публике, — догадалась я. — И ты не хочешь, чтобы моя машина была у твоего дома, потому что Джулианна хочет наказать меня коллективным игнором. Ты, наверное, вспотела, просто отправив мне это сообщение.

— Я уже удалила его, — быстро сказала она. — Тебе тоже стоит. Пожалуйста. На всякий случай.

Я закатила глаза.

— Ладно. Неважно. Хорошо. Увидимся в школе.

— Погоди, но…

Я положила трубку. Я не собиралась красться, чтобы встретиться с друзьями, только потому, что одна из них решила, что я персона нон грата.

Торговый центр будет открыт еще несколько часов — и новый аркадный зал, который строили последние два года, наконец-то заработал.

Я не играла в аркадные игры с тех пор, как переехала сюда, хотя в пиццерии был вполне приличный зал.

Джулианна не одобряла аркадные игры. Мои родители, кстати, тоже. Что-то насчет того, что это бросает на них дурную тень, будто они не могут позволить себе купить мне личные консоли. Я полагала, что у Джулианны, вероятно, похожая проблема — внешность это все.

Игнор сильно ранил, и эта боль затуманила все остальные мои чувства. Мне потребовалось пять раундов в «Alien Blaster», чтобы разобраться с большей их частью.

Когда экран был основательно покрыт пикселизованной зеленой кровью пришельцев, я взяла перерыв.

Мне было больно от того, что наша дружба, единственная дружба, которую я поддерживала так долго, была настолько хрупкой, что простое следование своим путем было достаточным, чтобы она стала обращаться со мной как с врагом.

Я запрыгнула на мигающие танцевальные площадки и опустила монеты в щель.

Пропуск легкой атлетики не пошел на пользу моему настроению, но выбивание чечетки давало тот же физический результат. Может, тогда я смогу ясно мыслить, вместо того чтобы чувствовать все и сразу без возможности разобраться. Я отплясывала песню за песней, накручивая чертову серию. Концентрация, которую это требовало, оставляла мое подсознание наедине с моими проблемами. Все, что мне нужно было делать, — это смотреть, и прыгать, и слушать, и смотреть, и прыгать, и двигаться, и шагать.

Я промочила насквозь свою белую футболку, но мне было все равно. Между грязью и запахом из шкафчика футболке уже никогда не стать прежней. Я подумала о том, чтобы просто заменить ее, когда закончу в аркаде, и отправить эту на раннее упокоение в мусорный бак.

Может, так и сделаю.

Я еще не решила.

К тому времени, как пропустила три шага подряд и получила «игра окончена», я была без дыхания и полностью мокрой, но улыбалась. Я спрыгнула с платформы на подкошенные ноги, обернулась и оказалась лицом к лицу с… Руди.

Он прислонился к симулятору Мастера Чифа, наблюдая за мной со своим фирменным нечитаемым выражением. Если он здесь, значит, остальные, вероятно, тоже.

На мгновение мне пришло в голову, не приложила ли к этому руку Джулианна, но я решила, что это глупо. Не то чтобы это было ниже ее — подружиться с врагом, чтобы доказать мне что-то. Просто врагу, в данном случае, было плевать на Джулианну. Она не держала их под своим каблуком или своим законом.

Я огляделась, пытаясь заметить остальных парней Сейморов. К тому времени, как снова посмотрела туда, где стоял Руди, его уже не было.

Я несколько раз сильно моргнула, наполовину гадая, не показалось ли мне. Но едва эта мысль пришла, как пришел и его голос. Он разговаривал не со мной, но тот все равно звучал в моей голове, напоминая о той мягкой угрозе и хриплом извинении, что он выдал, выпуская меня из шкафчика. Я сглотнула и с трудом поймала следующее дыхание.

Внезапно закончив с аркадой, я пошла искать замену своей мягкой белой футболке. Однако я не могла сосредоточиться на шопинге. Я постоянно ловила себя на том, что ищу его, держась так, чтобы видеть всех вокруг.

Мне следовало просто подойти и поговорить с ним. Возможно, мне придется играть в дурацкие игры Джулианны с ней, но я не обязана быть мышью для чьего-либо еще кота.

Раздраженная собой и практически всеми остальными в моей жизни, я схватила серую футболку с вешалки, даже не глядя на нее, и направилась к кассе.

Закончив там, я прямиком направилась в туалет, где переоделась и выбросила свою белую футболку в мусорку. Знаю, это звучит расточительно, но поверьте, пятна и вонь из шкафчика никогда не отойдут. Ни за миллион лет.

Я натянула серую футболку через голову и проверила отражение — затем простонала. Я не заметила большую черную гитару, напечатанную на передней части футболки.

— Даже если Руди не сочтет это сигналом, Джулианна сочтет, — мрачно пробормотала я. Вспышка ярости заставила меня вызывающе отбросить волосы. — Ну и что с того? Кто вообще сказал ей так глубоко во все вчитываться? Руди не единственный, кто играет на гитаре.

Даже так, я знала, что у меня не хватит смелости надеть ее в школу. Более чем готовая положить конец этому дурацкому дню, я поспешила через торговый центр, не глядя ни на кого, впрыгнула в машину и отправилась домой. Когда я приехала, обнаружила родителей разговаривающими на заднем патио. Я бы вообще их не заметила, если бы они не оставили стеклянную дверь открытой.

Стараясь не попасть в их поле зрения, я вошла на кухню. Пропуск ужина заставил мой желудок рычать, как разъяренный Годзилла.

У меня не было ни терпения готовить нормальную еду, ни времени заказать что-то, поэтому я сделала себе сэндвич. Ожидание, пока подрумянится хлеб, и тишина, последовавшая за всем процессом намазывания майонеза и укладывания мяса, означали, что я слышала практически все, что говорили мои родители. Не то чтобы я подслушивала, я просто не могла не подслушать их.

— Уверена, это просто ее собственный вид творчества, — успокаивающе говорила мама. — Одни дети рисуют, другие играют музыку, она играет с деньгами.

— Нет, — холодно сказал папа. — Единственное, с чем она играет, — это я. Мы. Она знает, что мы уже проанализировали ее предыдущее поведение и нашли решения. Она задает нам загадку и бросает вызов решить ее, вместо того чтобы просто поговорить с нами.

— Хм. Возможно. Думаешь, это привлечение внимания?

— С чего бы? Она всегда может нам позвонить. Мы всегда для нее поднимаем трубку, не так ли? Если ей нужно больше индивидуального внимания, не следовало прогонять всех нянь. Она словно намеренно подрывает наш бизнес, Анджела. — Он щелкнул пальцами. — Вот что это! Именно это. Она тратит слишком много, чтобы доказать нам, что может, и возвращает все, что покупает, чтобы бросить нам в лицо, что может жить по средствам.

Последовала долгая пауза. Я озадаченно посмотрела на заднюю дверь.

— Объясни мне это, — мягко сказала мама.

Папа нетерпеливо фыркнул.

— Ты помнишь, когда она просила нас проводить больше времени дома? Ты помнишь, как мы указывали, что если она хочет продолжать тратить так, как тратит, мы должны работать, чтобы обеспечить ее деньгами для этого?

— Да, — неуверенно сказала мама. — Я не уверена…

— Она показывает нам, что, хотя у нее есть возможность потратить состояние, у нее также есть и рассудительность, чтобы проявлять сдержанность. Знаешь что, я уверен, эта нестабильная модель трат — просто уловка, чтобы удержать нас дома. Вот почему она не говорит нам, что делает или зачем. Она хочет, чтобы мы оставались здесь, гоняясь за собственным хвостом. Ты помнишь ту истерику, что она закатила, когда мы не собирались быть здесь в начале декабря?

— Ну, если честно, это был ее день рождения.

— Она могла бы устроить собственную вечеринку, я дал ей все контакты и дополнительные деньги именно для этого. Она просто хочет быть в центре нашего внимания и дергать нас, пока мы не потеряем фокус.

Мама вздохнула.

— Может, ты прав. Я просто… не вижу этого.

— Ты не видишь этого, потому что не хочешь видеть. Ты хочешь, чтобы она была этим идеальным ангелом, потому что мы использовали твои методы для ее раннего развития, и ты не хочешь ошибаться.

— Не смей оборачивать свой гнев против меня, Форест, — сказала мама тем же спокойным, собранным голосом, которым говорила все остальное. Даже тогда это заставило папу остановиться на полпути.

— Ты права. Ты права. Прости, дорогая.

Они были невероятны. Не-мать-его-как невероятны. Серьезно!!!

Я понесла свой сэндвич в комнату, несмотря на то, что аппетит меня покинул. К черту их.

К черту весь этот день.