Демид

Эклер лежал на блюдце в мастерской, один-единственный, который я притаранил домой. Я смотрел на него уже минут десять, будто это не десерт, а какая-то древняя реликвия, требующая изучения.

Барон лежал у моих ног, положив морду на лапы, и смотрел на меня с укором. Он уже понял, что эклер достанется не ему.

— Собакам такое нельзя, даже не смотри! — я взял пирожное и откусил. Вкус развернулся во рту: сначала хрустящая глазурь, потом воздушное тесто, затем крем, нежный и сбалансированный. Закрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать.

Я долго не мог есть сладкое. После смерти Маши каждая попытка заканчивалась тошнотой. Не физической, а какой-то внутренней, будто тело отказывалось принимать то, что напоминало о ней. Маша пекла печенье по воскресеньям, заполняя квартиру запахом ванили и корицы. Я сидел на кухне, смотрел, как она трудится так же дотошно, как я с антиквариатом. Каждое печенье должно было быть идеальным.

Когда она умерла, я больше не ел сладости. Больше не мог смотреть на них. Степа пытался безуспешно угощать меня тортом на день рождения, а его жена пекла пироги к Новому году, но я всегда ел только основное блюдо, избегая десертов.

Но сегодня на ярмарке, когда Алиса протянула мне коробку с эклерами, я не смог отказаться. Я доел эклер, вытер руки салфеткой. Барон вопросительно склонил голову на бок.

— Да, было вкусно, — сказал я ему. — Очень.

Пёс фыркнул, будто говорил: «Жадина, конечно, но ты вообще сомневался?»

Я взглянул в окно думая об Алисе. Как она стояла у своей палатки, раскладывая пряники с той же дотошностью, что я раскладывал игрушки. Каждый на своём месте, каждая упаковка аккуратно завязана. Она смеялась вместе с покупателями, отвечала на вопросы, и в её голосе звучала такая искренность, что хотелось стоять рядом и слушать.

Когда она принесла эклеры, я заметил, как дрожали её руки. Она и правда боялась, что я не оценю, откажусь, но продолжала идти вперёд, несмотря на страх.

Я улыбнулся тогда. Сам не заметил, как это произошло. Просто что-то внутри щёлкнуло, когда она сказала: «Каждый раз я думаю: а вдруг не получится? А вдруг испорчу? И начинаю заново». Это было так… знакомо. Так похоже на меня.

Но я не мог позволить себе считать это улыбкой, потому что если признаюсь, что улыбнулся, то придётся признать и другое. Что она мне нравится. Что впервые за пять лет я хочу не просто существовать, а жить.

И это пугало больше всего.

Перед глазами всплыло лицо Маши, такое, каким я запомнил его в последний день. Бледное, измученное болезнью, но всё ещё улыбающееся.

«Обещай мне, что будешь жить дальше», — сказала она тогда, держа мою руку. — «Не застрянешь в прошлом, найдёшь кого-то и полюбишь снова».

Я обещал, но не сдержал слово.

Прятался в мастерской, восстанавливая сломанные вещи, потому что людей восстанавливать не умел. Говорил себе, что так правильно, что я не заслуживаю счастья, потому что не смог спасти её.

Но появилась Алиса, и что-то во мне начало оттаивать медленно, болезненно.

Барон подошёл, положил голову мне на колени. Я погладил его по загривку.

— И что нам делать? — спросил я вслух.

Пёс молчал, но в его глазах читался ответ: «Ты и сам знаешь».

Я знал, но знать и сделать — разные вещи.

Что, если я открою сердце, а потом снова потеряю или оно ей вообще рядом не упало, моя открытость и предложенное? Я встал, прошёлся по мастерской. Остановился у верстака, где лежала балерина. Почти готова, осталось только закрепить последние детали. Я взял её, повернул на свету. Каждая складка пачки восстановлена, каждая трещина заполнена. Целая.

Может, и я могу стать целым снова?