Гирлянды мигали над рядами палаток, из динамиков лилась рождественская музыка, а в воздухе витал аромат глинтвейна, корицы и хвои. Я стояла у своей палатки, раскладывая пряники, и пыталась унять дрожь в руках.

Эклеры лежали в коробке под столом. Первый десерт, который должен был заставить Демида улыбнуться. Я потратила на них всю ночь, выверяя каждую деталь. Заварное тесто было идеально воздушным, крем не слишком сладким, с легкой ванильной ноткой, шоколадная глазурь застыла тонким слоем.

Но теперь, стоя на ярмарке, я чувствовала, как внутри все сжимается от сомнений. Что, если этого недостаточно? Что, если я проиграю?

— Алиса, перестань, — сказала Лена, поправляя вывеску. — Ты так нервничаешь, что у меня уже руки дрожат за компанию.

— Прости.

— Не извиняйся, просто дыши. Все получится.

Я выдохнула, посмотрела на соседнюю палатку. Демид уже был там. В черном свитере, совсем не рождественском, он раскладывал на полках старинные деревянные фигурки, расписные шары, ангелов из фарфора. Каждую вещь он ставил аккуратно, трепетно.

Барон то бегал между нашими палатками, то лежал на специальной лежанке между ними, положив морду на лапы. Он смотрел то на меня, то на Демида, и кажется в его глазах читалось что-то вроде «ну же, хозяин, улыбнись уже, смотри как она старается». Ну, или мне так хотелось…

Первые покупатели начали приходить около десяти. Женщина с ребенком остановилась у моей палатки, разглядывая пряники. Я улыбнулась, предложила попробовать, и она купила сразу двадцать штук! Потом пришла пара, затем группа подростков. Пряники расходились быстро, и я начала надеяться, что день пройдет хорошо.

Демид тоже продавал. Я украдкой наблюдала за ним, мне было любопытно, как он общался с покупателями.

— Что ж ты сухарь такой, — пробормотала я, наблюдая за тем, как он отвечал на вопросы односложно, кивал, упаковывал игрушки в бумагу. Но когда кто-то спрашивал об истории вещи, он менялся.

Пожилой мужчина подошел, взял в руки расписной шар.

— Откуда такая красота?

Демид поднял голову, посмотрел на шар.

— Германия, начало прошлого века. Расписан вручную. Видите этот узор? Он повторяет орнамент старинных церковных витражей.

Мужчина рассматривал шар, а Демид рассказывал, и в его голосе появилось что-то теплое, почти живое. Руки держали игрушку так нежно, будто боялись повредить. Я смотрела на него и думала: вот он какой. Не угрюмый сосед, не молчаливый реставратор, а человек, который любит то, что делает.

Мужчина купил шар. Демид упаковал его, передал, и тот ушел, довольный, а я отвернулась, не желая, чтобы он заметил мои гляделки.

К обеду я продала почти все пряники, и Лена побежала за новой партией. Я осталась одна у палатки, глядя на коробку с эклерами. Пора.

Я взяла коробку и подошла к палатке Демида. Барон поднял голову, завилял хвостом.

— Ну как? Дело идет?

— У вас так вообще, — прокомментировал он.

— Я принесла первый десерт. — Протянула коробку. — Попробуйте, пожалуйста.

Он взял коробку, открыл. Внутри лежало шесть золотистых, с глянцевой глазурью, идеально ровных эклеров.

Демид взял один, осмотрел, потом откусил.

Я замерла. Смотрела, как он жует, как лицо его остается непроницаемым. Никакой реакции, ни улыбки, ни удивления. Ничего.

Он доел эклер до конца, вытер руки салфеткой.

— Правильно, — сказал он.

— Что? — переспросила я. — В каком смысле?

Он посмотрел на меня.

— Правильно, что не задавали вопросов, пока я ел. Нельзя прерывать вкус.

Я моргнула.

— То есть… вам понравилось?

— Да. — Он взял второй эклер. — Заварное тесто воздушное, крем сбалансированный, глазурь дополняет. Все выверено.

Я стояла, не зная, что сказать. С одной стороны, он не улыбнулся, с другой — он съел эклер целиком и взял второй!

— Сколько времени занимает реставрация шара? — я кивнула на новогодние игрушки. Надо же было о чем-то говорить, пока он жевал.

— Зависит от повреждений. Иногда день, иногда месяц. — Демид взглянул на полку с ангелами. — Вот эта фигурка была разбита на мелкие части. Я собирал ее три недели.

— Три недели на одну игрушку?

— Каждый осколок должен встать на место, иначе не будет целого.

Торты были такими же: каждый слой, прослойка крема, каждый завиток глазури должен был быть на своем месте, иначе некрасиво и невкусно.

— А сколько времени уходит на торт? — спросил он.

— По-разному. Иногда три часа, иногда два дня. Зависит от сложности. — Я посмотрела на него. — Но каждый раз я думаю: а вдруг не получится? Вдруг испорчу?

— И что делаешь?

— Начинаю заново.

Демид улыбнулся. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но улыбнулся.

Мое сердце екнуло.

— Вы… вы улыбнулись?

Он замер, будто только сейчас осознал, а следом выражение его лица снова стало непроницаемым.

— Нет.

— Улыбнулись! Я видела!

— Это не считается.

— Почему⁈

— Это была не полноценная улыбка.

Я уставилась на него. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с легкой усмешкой.

— Вы жульничаете, — выдохнула я.

— Вовсе нет. Улыбка должна быть отчетливой, широкой.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли где-то в горле.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Завтра будет второй десерт, и вы улыбнетесь. Широко.

— Посмотрим.

Я развернулась и пошла обратно к своей палатке. Барон проводил меня взглядом, виляя хвостом.

Лена вернулась с пряниками, увидела мое лицо.

— Что случилось?

— Он улыбнулся, но говорит, что это не считается!

Лена засмеялась.

— Похоже, мы нарвались на читтера!