Второй день ярмарки начался с того, что я уронила коробку с пряниками и половина печенья раскрошилась. Лена подняла глаза к небу, будто молясь о терпении, а я присела на корточки, собирая обломки, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Алис, успокойся, — сказала Лена, помогая. — Это просто пряники. У нас ещё целая коробка.

— Дело не в пряниках.

— Тогда в чём?

Я посмотрела на соседнюю палатку, где Демид раскладывал игрушки. Он не обернулся на шум, просто продолжал работать, и я почему-то была благодарна за это.

— В том, что сегодня второй десерт, — сказала я. — Штрудель. А я понятия не имею, сработает ли.

Лена вздохнула, выбросила обломки в пакет.

— Сработает. Ты же видела, как он вчера съел эклер? Почти целиком первый проглотил, точно тебе говорю! Ему понравилось.

— Но он не улыбнулся.

— Потому что упёртый. Но это не значит, что ты проигрываешь.

Я встала, отряхнула руки. Может, она и права, но страх никуда не делся.

К полудню народу стало больше. Я продавала пряники, улыбалась покупателям, но краем глаза всё время следила за Демидом. Он был таким же сдержанным, как вчера, отвечал на вопросы кратко, не улыбался, но когда к нему подошла пожилая женщина и спросила про фарфорового ангела, что-то изменилось.

Я видела, как он взял фигурку, повернул её на свету.

— Это работа немецкого мастера, конец девятнадцатого века, — доносилось до меня, и голос его зазвучал иначе. Мягче, теплее. — Видите эти крылья? Они расписаны вручную, каждое пёрышко отдельно.

Женщина слушала, кивала, и я слушала вместе с ней. Демид говорил о технике, о краске, о том, как трудно восстановить такую вещь, если она повреждена. Женщина купила ангела. Демид упаковал его, передал, и она ушла, благодаря.

Я взяла коробку со шуделем и пошла к нему.

— Второй десерт.

Он посмотрел на меня, потом на коробку.

— Штрудель?

— Яблочный, с корицей и изюмом. Попробуйте.

Он достал кусок. Тесто было слоёным, золотистым, начинка проглядывала сквозь тонкие слои. Я пекла его ночью, раскатывая тесто до прозрачности, чтобы сквозь него можно было читать газету. Бабушка учила меня этому — говорила, что настоящий штрудель должен быть лёгким, как облако.

Демид жевал медленно, закрыв глаза.

— Бабушка пекла такой, — сказал он тихо.

Я замерла.

— Ваша бабушка?

Он кивнул, доел кусок. Потом опустился на стул у палатки, и я села рядом, не спрашивая разрешения.

— Расскажите, — попросила я.

Он молчал несколько секунд, глядя куда-то вдаль.

— Она воспитала меня. Родители погибли, когда я был совсем мелким. Бабушка взяла к себе, научила всему. Терпению, в первую очередь. — Он усмехнулся. — Я был импульсивным ребёнком, всё хотел сразу. Она посадила меня за стол, дала разобранные часы и сказала: «Собери, не торопись».

— И вы собрали?

— Да какой там! — он качнул головой. — Но это так увлекло, что меня не слышно и не видно неделю было. В итоге она помогла, конечно. А потом были еще одни часы, и еще одни. Она подрабатывала так, всей деревне часы мастерила. Хотя почему-то в обществе бытует мнение, что часовых дел мастер мужское.

— Она умерла? — спросила я тихо.

— Давно. — Демид посмотрел на меня. — Но каждый раз, когда я работаю с чем-то старинным, я слышу её голос: «Не торопись, каждая деталь важна».

Вечером, когда ярмарка начала пустеть, Демид принёс два стакана чая и протянул один мне.

— Спасибо…

Наши пальцы соприкоснулись. На секунду, не больше, но я почувствовала тепло его руки, грубость мозолей от работы. Я вздрогнула, но не отстранилась. Смотрела на его руки, сильные, с длинными пальцами, которые держали хрупкие вещи так нежно, будто боялись сломать.

Руки мастера.

Он отпустил стакан и отступил. Я пила чай, глядя на него украдкой. Высокий, в чёрном свитере, с сединой на висках. Красивый.

Я не замечала раньше. Нет, замечала, но не позволяла себе думать об этом, потому что всё ещё разбиралась с обломками брака. Но сейчас рядом с ним в свете гирлянд я позволила себе реально увидеть не угрюмого реставратора, а шикарного, статного мужика, пусть слегка и закрытого от мира.

— Алиса, — позвал он.

Я подняла глаза.

— Да?

— Штрудель был хорош. Правда.

— Но вы не улыбнулись.

Он посмотрел на меня долгим нечитаемым взглядом.

— Предвкушаю завтрашнее лакомство, у тебя есть один день.

— Хо-ро-шо, — протянула я, внезапно чувствуя, как не его, а мои губы разъезжаются в улыбке.

Он ушел, а Лена смотрела на меня хитрыми округленными глазами.

— Алис, ты вся красная.

— Нет.

— Да. И знаешь что? Ты ему тоже нравишься.

— Нет.

— Да.

— Нет…

— Точно тебе говорю. Это та-ак романти-ично.

— Ой, всё…