Когда я вернулась домой, мама уже разлеглась на диване, положив планшет на подлокотник. Мы подарили его с Джози несколько лет назад, еще когда она подрабатывала в «Сэйлорс-синема». Тогда моя сестра вложилась куда больше, чем позволяли мои скудные накопления, полученные от выполнения домашних дел. Модель планшета была уже далеко не новейшая, но мама лелеяла его, словно третьего ребенка.

Она зажала в пальцах стилус, изучая изображение на экране, а взгляд художника, без сомнения, был безжалостно критичным. Об этом красноречиво говорила сгорбленная поза.

— Я дома, — объявила я, остановившись в проеме гостиной. Мама обернулась.

— Мэйси... — в ее голосе прозвучало облегчение, и она подозвала меня. — Иди сюда, выскажи свое мнение. Эти цвета сочетаются? У меня уже глаз замылился.

— Ты же знаешь, я в этом не разбираюсь, — я все же сделала шаг вперед. — Папу не спрашивала?

— Он с работы сразу в душ. Весь в краске, представляешь? Будто не стену сегодня красил, а себя, — она снова поманила меня, уже настойчивее. — Подойди же.

На экране были сплошные пиксели, и мама отдалила изображение, открыв взгляду всю картину... чего-то там. Она увлекалась полуабстракцией, хотя я так и не поняла, где проходила грань этого «полу». На экране теснились точки и бесформенные пятна разных размеров и оттенков зеленого, желтого и оранжевого.

— По-моему, выглядит нормально.

Мамины губы искривились. Мой вердикт явно пришелся не по вкусу. Она снова принялась водить стилусом по экрану.

— Где ты была?

— В библиотеке. Занималась с отстающими.

Она что-то промычала в ответ, оставив мне лишь каплю своего внимания.

— А кроме репетиторства и домашних заданий, у тебя вообще что-то есть? Тебе бы не мешало больше общаться, Мэйси. Нужен баланс.

Вот уж к этому разговору я сегодня готова не была.

— Да, мам.

Я могла бы и во сне процитировать половину учебника по матанализу, но от наблюдения за тем, как мама копалась в настройках своего художественного приложения, у меня просто раскалывалась голова. Она как-то пыталась объяснить мне все эти уровни теней и настройки резкости. Вернее, объясняла она нам обеим с Джози, но хоть что-то поняла из этого только сестра. Что-то там про смену кистей и настройку прозрачности. Для меня это был набор слов — чистый бред. Один из тех редких моментов, когда я понимала, что вот точно так же, наверное, чувствовали себя мои ученики, когда я говорила о многочленах.

Хотя в гостиной мы оставались вдвоем, мама целиком ушла в свой планшет, поглощенная зелеными, желтыми и оранжевыми пятнами. Я носком носка легонько пнула край дивана, так, чтобы не было слышно, но достаточно сильно, чтобы чувствовалась боль.

— Кстати, ты не в курсе, сколько осталось на моем образовательном фонде? В некоторых заявках на стипендию спрашивают.

Миссис Диего говорила, что мне нужно знать, сколько я сама смогу внести за обучение, чтобы понимать, на какие стипендии можно претендовать. Хотя я обожала учебу, нельзя отрицать, что вся эта возня с поступлением была для меня темным лесом.

Движение маминого стилуса даже не замедлилось.

— Надо будет посмотреть бумаги. Но я думала, стипендия — это когда учеба бесплатная.

— Не всегда. Бывают и частичные.

Мама снова взмахнула рукой, точь-в-точь как тогда, когда звала меня подойти.

— Да брось. Ты получишь полную стипендию. С твоими-то оценками об этом даже не стоит волноваться.

— Дело не только в оценках, — я чувствовала себя как скрученное полотенце. Все мое терпение было выжато до капли. Вспомнились слова директрисы Олифант. Средний балл — не лучший способ оценивать успехи ученика. — Важна активность, участие в жизни школы...

Мама меня перебила:

— Репетиторство.

— Лидерские качества...

— Репетиторство.

Я чувствовала себя скорее родителем, чем ребенком, а она все смотрела в планшет, будто меня и не существовало. Словно я была телевизором, который она забыла выключить.

— Мам. Речь не только о репетиторстве и оценках.

В этом диалоге наши роли будто поменялись местами. Обычно такие нравоучения читала мне мама. Она фыркнула, выражая явное несогласие, но мама не размышляла категориями последствий и дедлайнов. Свободный дух, как она говорила, не ограничивает себя временными рамками. Истинный творец не может работать в спешке.

— Мэйси, ты первая в своем классе, это гарантирует тебе стипендию.

Я и сама когда-то в это верила. Пока не поняла, что в жизни нет ничего гарантированного, особенно когда речь зашла о Брентвудской старшей школе и моем образовательном фонде.

— Колледжи вроде Стэнфорда и Гарварда стоят дороже, чем какая-нибудь дорогущая, едва аккредитованная прибрежная художественная школа.

Вот это привлекло ее внимание, потому что такое «оскорбление» не могло остаться без ответа. Мама скорее перенесла бы от меня матерное слово, чем эту фразу. В доме Мэтьюсов это было словно объявление войны. Для нашей семьи та «едва аккредитованная художественная школа» являлась чем-то вроде святой земли.

— Не сравнивай себя с сестрой, — сказала мама, и ее властный тон мгновенно затмил все вокруг. Мне было не сравниться с той пугающей манерой, с которой она контролировала интонации, и с тем абсолютно бесстрастным выражением лица, что появлялось у нее в такие моменты. — И не смей уничижительно отзываться о ее колледже. Я не для того растила тебя, чтобы ты смотрела на всех свысока.

— А там вообще преподают базовые курсы? Знать теорию искусства — это здорово, но для получения квалификации было бы неплохо изучить и основы.

— Ты говоришь так, словно тебе не семнадцать, а все пятьдесят семь, Мэйси. Если твоя сестра хочет изучать теорию искусства, ты должна поддерживать ее.

Меня пронзил острый, почти детский укол обиды.

— Вы с папой и без меня оказываете ей достаточно поддержки.

— Тебе не следует разделять предрассудки общества, — продолжала мама. — Искусство — это полноценный карьерный путь. Меня огорчает, что ты в числе тех, кто считает его чем-то второсортным.

Я задержала дыхание, пока в легких не начало жечь. Дело было не в том, что я считала искусство чем-то второсортным. Я просто не понимала его. Не понимала, почему все внимание, все деньги и вся поддержка доставались Джози. Ее рисунки всегда висели на холодильнике. Разве нельзя было прикрепить и мой тест по математике с высшим баллом? Джози была сорок третьей в своем классе, и ее поздравляли за то, что она вошла в топ-50. Разве нельзя было поздравить и меня за первое место?

Словно они вложили весь свой родительский энтузиазм в Джози, и на меня у них уже не осталось сил.

Движение ее стилуса по экрану, до этого сосредоточенные, теперь стали резкими, наполненными сдавленной смесью гнева и разочарования. Не сказав больше ни слова, я направилась в свою комнату. Я слишком устала, чтобы ссориться. К тому же, сейчас любой спор был бы бесполезен. Если я предпочитала решать проблемы сразу и напрямую, то мама томилась в своем гневе, пока он не проходил сам собой, а потом вела себя так, будто между нами ничего и не произошло.

Я мечтала в этом отношении быть на нее похожей.

Первой меня встретила пустая кровать Джози, напомнив, как пусто в доме без нее. Все пошло наперекосяк. Именно Джози всегда выступала посредником между мной и мамой, смягчала ее настроение и мирила нас. «Вы с мамой слишком по-разному смотрите на вещи, — говорила она. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я уговорю ее».

С тяжелым камнем на душе я присела на ее постель. Моя половина комнаты выглядела такой одинокой. Несколько бумажных роз на тумбочке, аккуратно заправленная кровать. С вздохом я достала телефон.

Я: просто чтобы ты знала, я скучаю по тебе.

Ответ пришел через несколько минут, прямо перед тем, как экран должен был погаснуть.

Джози: Я по тебе ОЧЕНЬ СИЛЬНО скучаю! Постараюсь позвонить сегодня вечерком, поболтаем. Все в порядке?

В голове у меня уже сформировался целый список того, что я могла бы ей рассказать. Всю эту историю с «Тот, кто вероятнее всего...». О репетиторстве с Коннором Брэем. Всю жизнь она была тем человеком, с кем я могла делиться абсолютно всем. Мы никогда ничего не утаивали друг от друга. Но теперь, когда нас разделяли сотни миль, я просто не представляла, с какой стороны подступиться к любому из этих разговоров.

Я: Не спеши, у меня все хорошо.

Я ждала нового сообщения, но на этот раз экран телефона погас. Я просидела на ее кровати еще минут десять, прежде чем до меня дошло: ответа не будет.

* * *

Я оставила машину на парковке у школы и пешком дошла до угла Мэйн-стрит и Колледж-авеню. Мимо с ревом проносились машины, а водители с любопытством провожали взглядом застывшую у обочины старшеклассницу. Одинокий памятник собственному терпению. К счастью, занятия закончились полтора часа назад, так что риск столкнуться с кем-то из школы был минимален.

Разве что какие-нибудь взрослые, гадающие, не продавала ли я печенье для скаутов.

Я поправила ремень сумки, врезавшийся мне в плечо, и изо всех сил старалась сохранять терпение.

Если Коннор снова опоздает, я точно потеряю самообладание.

У нас не было общих уроков, так что проверить, состоится ли сегодня наше занятие, было невозможно. Впрочем, он бы все равно не оценил мое вторжение в его класс. Скорее всего, просто сделал бы вид, что не знал меня.

Вот такие у нас были восхитительные отношения.

В нескольких шагах от меня заманчиво стояла скамейка, но я сопротивлялась. Сесть означало смириться с тем, что мне снова придется его ждать. А я не собиралась. Лучше уж лишиться права выступать с выпускной речью и смотреть, как он провалится на экзамене, чем позволить ему снова сесть мне на шею. Я не собиралась этого допускать.

Вот только ноги уже начинали ныть...

В ту самую секунду, когда я сдалась и готова была махнуть рукой на свою гордость, к обочине прямо передо мной подъехал ярко-синий внедорожник с опущенным стеклом. Я не сразу сообразила, что он остановился из-за меня, пока не раздался голос, уже успевший стать знакомым.

— Садись. Быстро.

Коннор перегнулся через пассажирское сиденье и распахнул дверь, посмотрев на меня так, что я засуетилась, подчиняясь его приказу.

— Не командуй мной, — огрызнулась я. — Я тебе не собака.

Едва я захлопнула дверь, Коннор рванул с места, ввинчиваясь обратно в поток машин на дороге. Я лихорадочно пристегнулась.

— Не знаю. Мэйзи — неплохая кличка для собаки.

— Мэйси, — поправила я ядовитым тоном, хотя и сама встречала пару псов с таким именем. От этого легче не становилось. — Куда мы вообще едем?

Коннор немного поправил зеркало заднего вида, бросив на него беглый взгляд.

— Туда, где нас никто не найдет.

— Звучит абсолютно не криминально.

Теперь, когда могла его разглядеть, я заметила, что его волосы были мокрыми, несколько прядей прилипли ко лбу. На нем была простая синяя футболка, и капли с волос падали на воротник.

— Ты что, так сильно вспотел?

— Это, для твоего сведения, результат принятия душа, — ответил он снисходительным тоном. — Слышала о таком?

— Вот я и думаю, что тебя так задержало.

— Я опоздал от силы на пять минут. Но теперь, когда знаю, что ты предпочитаешь вспотевших футболистов, буду иметь это в виду.

Я молча скрестила руки на груди. Теперь, когда он указал на это, я стала улавливать чистый аромат сандалового геля для душа, которым он пользовался. Нехотя я могла признать, что пах он приятно.

— Так куда мы едем?

Коннор резко затормозил на загоревшемся желтом сигнале светофора, и ремень безопасности больно врезался мне в плечо.

— В Джефферсоне есть один парк со столиками для пикника. Думал поехать туда.

— В Джефферсон? — мои брови поползли вверх. — Ты же звезда футбольной команды, а это территория наших соперников. Что, если кто-то увидит?

— Расслабься. В парке, скорее всего, кроме нас никого не будет. Разве что гуси. К тому же, если кто-то и узнает меня, то тебя точно нет. Без обид, но ты не то, чтобы запоминающаяся.

У меня отвисла челюсть.

— Да, спасибо, это совсем не обидно!

— Ну, в общем, ты не сильно выделяешься. По крайней мере, пока не откроешь рот.

— Только усугубляешь, — с другой стороны, он даже не пытался себя оправдать. Просто вел себя как самовлюбленный идиот и даже не задумывался об этом. — Серьезно, заткнись и вези, пока я не передумала.

Коннор повиновался. Он увеличил громкость на магнитоле с помощью кнопки на руле, и салон внедорожника наполнился звуками песен The Cars. Это была группа, которую обожал мой отец, единственная, песни которой он попросил меня закачать в его телефон несколько месяцев назад. Я бы не подумала, что кто-то нашего возраста знает их, и, судя по тому, как Коннор отбивал такт пальцами, знал он их хорошо. Это была еще одна странная, столь «нормальная» черта в нем. И что хуже всего — нечто, что нас неожиданно объединяло.

Отвратительно.

Мы въехали в Джефферсон, и Коннор стал строго соблюдать ограничение скорости. Just What I Needed сменилась на Moving In Stereo, и я сразу поняла, куда он направлялся, как только парень свернул на Хантингтон-роуд. Кистоун-парк был одним из крупнейших в округе, известным своими пешеходными тропами и огромным озером в центре. Раньше я приходила сюда три раза в неделю, гуляла и любовалась пейзажами, но не была в парке уже годы. С тех пор, как у меня не стало напарника для прогулок.

Когда мы свернули к парку, мое настроение стало мрачнее.

— Можно поехать в центр, — сказал Коннор, пока машина подпрыгивала на кочках. — Ближе к воде. Вид получше, чем с парковки.

— То есть поукромнее, — пробормотала я, крепче прижав к груди сумку. Нейлоновая ткань царапала кожу. — Неважно. Давай быстрее паркуйся, чтобы мы могли начать.

— Ты очень требовательная, знаешь?

— Это говорит тот, кто приказал мне садиться в его машину, — с едким смешком парировала я. — И тот, кто затащил меня под трибуны, чтобы никто не увидел.

Коннор закатил глаза.

— И ты за это меня укусила.

— В этом мое обаяние.

Он резко вывернул руль, вписываясь в парковочное место, и мое плечо больно ударилось о дверцу. Коннор отстегнул ремень безопасности, вытащил ключи из зажигания и начал побрякивать ими.

Теплый воздух обдал меня, как только рассеялась уютная прохлада кондиционера, и я закатала полосатые рукава до локтей. В надежде, этот час пройдет быстро.

У самого большого искусственного озера в центре поляны стоял одинокий стол для пикника, и легкая рябь пробегала по воде. Берег был усеян гусями, которые бродили вокруг, ни о чем не заботясь.

— Глава первая, — провозгласил Коннор, шлепнув учебник на стол. — Должен сказать, изучать математику здесь куда приятнее, чем в душном классе.

Он был прав. Хотя солнце и пекло немилосердно, день выдался прекрасный, особенно здесь, у озера. Кроме гусей отвлекала только пожилая дама в спортивном костюме Valore, выгуливающая своего маленького пуделя. Отсюда видно, что на нем был бархатный комбинезончик.

— Давай начнем. Я принесла листы для записей, мы можем решать задачи на них.

Коннор казался другим теперь, когда мы вышли из машины. Он вглядывался в учебник, и его взгляд становился все более сосредоточенным и серьезным.

— Сколько глав мы сегодня пройдем? Ты говорила, что их много.

— Занимаемся час и смотрим на твой прогресс. Не нужно углубляться в каждое уравнение, достаточно просто освежить раздел. Открой страницу двадцать вторую. Начнем оттуда и посмотрим, что ты помнишь.

Как только Коннор открыл нужную страницу, то повернулся ко мне, ожидая дальнейших инструкций.

— У меня есть правило, — объявила я, переходя в режим репетитора. — Если мой ученик расстраивается, или ему нужен перерыв, он должен положить ладонь на книгу.

Он взглянул на учебник, скептически приподняв бровь.

— Ладонь на книгу?

— Нельзя вскакивать и убегать. Нельзя кричать. Если ты расстроился, положи руку на страницу, и мы сделаем перерыв.

За два года репетиторства я убедилась, что разочарование почти неизбежно. Математика выпускала на свободу внутреннего Халка даже у самых спокойных студентов, и в какой-то степени я их понимала. Один раз второкурсник в сердцах даже швырнул в меня учебником. Так и родилось это правило — никаких истерик. Вместо этого мы просто делали паузу.

— Ладно, — через мгновение согласился Коннор, и на его лице промелькнула тревога. — Если захочу перерыв — руку на Библию. Понял.

Час тянулся медленно, но началось все не так плохо, как я ожидала. Коннору потребовалось освежить в памяти, как выглядела числовая прямая, и процесс, который должен был занять несколько секунд, растянулся на пять минут объяснений.

— Эти линии показывают модуль числа, — объясняла я, проводя пальцем по странице учебника. — Тебе нужно найти модуль 2–7.

Он уставился на страницу.

— И это значит…

— Ты начинаешь с отметки «2» на числовой прямой, — я ткнула пальцем в нужную точку. — Тебе нужно сделать семь шагов назад. — Я передвинула палец назад, как шахматную фигуру. — На каком числе мы теперь?

Пересчитав отметки, он неуверенно произнес:

— Минус пять.

— Но мы не смотрим на знак, только на само число. Значит, модуль 2–7 равен пяти.

Хотя мне и не нравилось то, с кем в итоге пришлось заниматься, постепенно я вошла в свой привычный рабочий ритм и даже начала получать удовольствие от процесса.

Коннору явно было не до удовольствия, но, в отличие от многих моих учеников, он не терял самообладания, даже когда мои объяснения казались ему бессмысленными. Я не знала, чего ожидала от наших занятий, но такой его терпеливости и упорства не предвидела. Это заставляло задуматься, почему же вообще он завалил экзамен.

Коннор положил ладонь на страницу учебника, его пальцы легли вдоль корешка.

— Я не понимаю, — сказал он, избегая моего взгляда.

— Что именно?

— Как ты получила это число.

Я проследила, куда он указывал, пытаясь определить, где он потерял нить, и начала объяснять с этого места. Было странно наблюдать, как таяла его уверенность. Весь час он был сфокусирован только на учебнике и листе. А когда он не был поглощен записями, его внимание перескакивало на каждую мелочь вокруг: другие столы, воду, гусей, шелестящие на ветру деревья.

Пока он корпел над последними практическими заданиями из второй главы, я достала из сумки листок бумаги и разгладила его на столе. Это была проверенная работа, которую мне вернули сегодня, с красной отметкой A+ в верхнем углу. Я аккуратно оторвала ровный прямоугольник, чтобы сложить из него квадрат.

Оригами — это увлечение, которое Джози подхватила еще в средней школе, а я, как младшая любопытная сестра, волей-неволей научилась тоже. Я умела делать простые фигурки — лодочки, журавликов — но больше всего любила складывать бумажные розы. На них уходило не слишком много времени, не требовалось сложных сгибов, и это был идеальный способ скоротать время. Пока Коннор решал уравнения, я складывала.

Он поднял взгляд лишь однажды. За время занятия его волосы успели высохнуть на солнце, и непослушные пряди упали на лоб.

— Это еще что такое?

— Оригами.

— А, так ты любительница не только математики, но и оригами.

— В оригами много геометрии, — заметила я, аккуратно загибая край. — Вот я закончу эту розу, а потом разверну ее, и на бумаге останутся линии сгибов, верно? Эти складки показывают пересекающиеся плоскости и симметрию. Если ошибиться хотя бы на миллиметр, вся форма испортится. Это завораживает.

Когда я подняла глаза от бумаги, то увидела, что Коннор смотрел на меня так, будто ожидал кульминации какой-то шутки.

Его выражение лица дало мне понять, насколько глупо это, должно быть, прозвучало. Будь на его месте Алекс, он бы уже перебил меня, не дав договорить. Я сдавленно прочистила горло и сунула недоделанную розу в карман.

— Пора возвращаться. Ты закончил?

— Ага, — в его голосе прозвучала какая-то едкая нотка, когда он откинулся на спинку скамьи и потер глаза. — Но мы прошли только две главы. Это недостаточно быстро, да? И дальше главы будут сложнее?

— Они будут вытекать одна из другой. Не то, чтобы сложнее, но материала для запоминания и работы прибавится.

Губы Коннора сжались, и теперь было ясно как день, как по нему прокатилась волна тревожности.

— И как я должен все это запомнить? — воскликнул он, указав на учебник. — Я же не математический гений, чтобы держать в голове кучу уравнений и прочей херни.

— Тебе нужно просто вдумываться в них, — я начала собирать материалы и засунула тетрадь в сумку. — У меня есть несколько задач, которые ты можешь порешать сегодня вечером...

— У меня еще и от тебя домашнее задание? И как я должен совмещать все это с другими предметами?

— Коннор...

— Вы с миссис Диего хотите, чтобы я опять завалил, что ли? Дать кучу домашней работы и посмеяться, когда я сдамся? У меня уже есть домашка по статистике. Ты знаешь, как сложно изучать два математических предмета одновременно?

Я едва удержалась от того, чтобы указать, что он сам себя загнал в эту ситуацию. Но я знала, что говорить такое бесполезно, как и продолжать этот разговор. Потому что, хотя у Коннора и не было особых проблем на первом занятии, сейчас он был на взводе. Перегружен. Это читалось в его напряженных глазах, в сжатых губах. В той хаотичной энергии, что пульсировала внутри него, словно взболтанная газировка. Точно такое же чувство я всегда испытывала, когда родители пытались объяснить мне свои художественные произведения, или когда Рэйчел и Ава взахлеб обсуждали последние сплетни. Мне было легко узнать это в нем после многих лет переживания, подобного моему.

Прежде, чем открыть рот, я почувствовала, как щеки запылали, а внутри все сжалось от того, что я сейчас скажу. Но для каждого ученика, которого я когда-либо учила, этот шаг был важен, чтобы не дать им сдаться окончательно. Когда ситуация накалялась, нужно было сменить тему, дать передышку. Именно это я и сделала.

Что же, придется попрощаться со своим достоинством. Черт.

— Теперь твоя очередь.

Коннор наклонился ко мне, приподняв бровь с видом, не выражавшим ни малейшего интереса.

— Моя очередь?

— Ты сказал, что составил учебный план. По... любовным советам.

Теперь в его ореховых глазах вспыхнул интерес, и это развеяло облако беспокойства, что висело в воздухе мгновение назад.

— А, так тебе это интересно?

— Это ты предложил.

— А ты отказалась, — он склонил голову набок, и каштановые завитки поймали солнечный свет. — Ты правда хочешь воспользоваться моим предложением?

Ладно, теперь я серьезно сожалела о смене темы.

— Можешь убрать эту самодовольную ухмылку?

— Ты издевалась надо мной из-за того, что мне нужен репетитор по математике. Разве не справедливо, если и я теперь позлорадствую?

Я схватила свою сумку и встала, глядя на него сверху вниз.

— Неважно. Отвези меня обратно. У меня дела. Алекс должен зайти за мной на боулинг через тридцать минут.

Коннор протянул руку, прежде чем я успела отойти от стола, и схватил меня за запястье. Его пальцы обхватили точку пульса, и я была уверена, что мое сердце заколотилось от ярости. Я точно помнила, что говорила ему не прикасаться ко мне.

— Начнем с главного, — сказал он.

Я ждала, но он не продолжал.

— Главного?

— Физический контакт, — его пальцы ослабили хватку на моем запястье, но он не сразу отпустил меня. Коннор удерживал мой взгляд, словно бросая вызов, чтобы я первая отступила. — Многим парням нравится, когда их касаются. Ну, знаешь, когда кто-то проводит пальцами по волосам. М-м-м. Это ключ к нашим сердцам.

Я попыталась вспомнить, проводила ли я когда-нибудь пальцами по волосам Алекса. У него были мягкие кудри, так что теоретически это было возможно, но делала ли я так?

Коннор провел кончиком пальца по моей руке, и это покалывающее прикосновение пробежало по коже, заставив меня сглотнуть. Я машинально дернула руку назад, и моя чрезмерная реакция на такое простое касание заставила его ухмыльнуться.

— Дотронься до его волос, — сказал он. — Или потрогай бицепс. Массаж спины тоже сойдет. Короче, физический контакт — это ключ. Уверен, у этого есть какое-то научное объяснение, но я знаю только, что это работает.

Я отвернулась от него, постучав рукой, которую он только что касался, по учебнику. Физический контакт. Звучало достаточно просто.

— Попробую сегодня же.

— Сегодня?

— Мы идем в боулинг, в «Элленс-Элли», — я взглянула на телефон. Двадцать пять минут. — Встречаемся в шесть, так что мне пора. Можешь отвезти меня к моей машине?

Коннор поднялся на ноги, упершись ладонями в столешницу.

— Обязательно расскажешь, как все пройдет. И не волнуйся, к следующему занятию я придумаю еще несколько советов, — он подмигнул мне и взял свой учебник. — Знаешь, от репетитора репетитору.