«Сто тридцать третья. Две тройки. Должна остановиться!» — Максим Иванович высоко поднял руку и призывно замахал ею. Но желтый «Жигуленок» проскочил мимо. В машине сидели двое. Максим Иванович ясно видел холодное лицо мужчины с брезгливо поджатыми губами. Женщину рассмотреть не успел. Следом показался грузовик, доверху груженный какими-то ящиками. «С полуприцепом, трудно ему будет разворачиваться», — подумал Максим Иванович и все же на всякий случай поднял руку. Грузовик прошел мимо.

Потом, со стороны города, показался «уазик». Высокий, крытый брезентом, он издали напоминал вездеход времен войны. Да и сама трасса, на которой стоял Максим Иванович — ровная, бетонная — словно автострада под Берлином. Но тогда он бы не голосовал битых три часа. Давно бы остановился кто-нибудь. Помог.

Максим Иванович оглянулся в сторону накренившегося набок, засевшего в луже «Москвича» и ужаснулся. Вся в грязи, в мокром платьице, с которого стекала вода, к нему шла Маринка.

— Мариночка, внученька, что случилось?!

— Деда, я дверцу открыла, а там вода… Я к тебе, деда…

— Ведь не велел же вылазить из машины, — Максим Иванович тяжелой старческой трусцой сделал несколько шагов навстречу. Подхватил Маринку на руки, поцеловал в измазанную дорожной грязью мордашку.

— Деда, а деда, почему мы не едем? — она забавно отбивалась от дедовых поцелуев и звонко кричала: — Ты колючий, деда! Ты колючий…

Маринка — правнучка Максима Ивановича. Одна. Единственная. Не баловала его судьба маленькими. Дочь родилась после его ухода на фронт. А когда вернулся в сорок восьмом, уже пошла в школу. Не нанянчился, да и некогда было. А дочь росла. Не заметил, как институт закончила. Получила направление в далекие края. Там и мужа себе отыскала. Там и сына родила — Костю.

В отпуск Максим Иванович к ним ездил, и не раз. Прямо скажем — тяжелое это дело. Только сердце рвать. Приедешь на 10—15 дней, наглядеться не успел, уж назад нужно. Он еще крепился, а бабка… Всю обратную дорогу в слезах. Зато целый год потом воспоминания — как ножку Костик поставил, как глянул, что сказал…

Давно это было. Теперь Костик женатый человек. Живет на соседней улице. Маринка эта — его. Да какая его — ночевать домой раз в неделю ходит, как из круглосуточного садика. Все стороны довольны — и родители, и Маринка, а в особенности дед с бабкой.

И сейчас хотел отругать за то, что вылезла из машины, да язык не повернулся — к нему же она торопилась, проказница.

Сегодня утром пошел Максим Иванович на рынок, а там грибов на прилавках… Вот и загорелось. Конечно, грибники из них никудышные — стар да мал. У самого позвоночник плохо гнется, наклониться сильно нельзя, кровь к голове приливает, до сих пор контузия проклятая… А с Маринки какой спрос — «деда» да «деда»… Бабка занемогла не ко времени. Сейчас тоже без очков никуда, да и сердце…

И черт его дернул свернуть здесь. Пятьдесят метров от бетонки — и такая грязища. Думал кромочкой-стороночкой, а оно, вишь, как вышло… Впереди бор зеленью дразнится. Сзади бетонка гудит от колес автомашин. А они с Маринкой вот уже три часа ни с места. Три часа!

Сначала Максим Иванович старался выбраться сам. Качал машину туда-сюда, домкратить пытался, но уж больно яма глубокая, в сапоги сразу набрал, а вода… Родники здесь, что ли… Потому и вышел на трассу. Вон, машины одна за другой снуют. Выдернуть «Москвича» — минутное дело. Поначалу Максим Иванович останавливал только машины высокой проходимости — «УАЗы», но их было сравнительно немного, и они не останавливались. Тогда он стал голосовать и грузовым машинам, но таким, чтобы не сильно груженым и без прицепов. Все проезжали мимо. Теперь голосует всем подряд, и даже считать начал, — вот уже сто тридцать пятая мчится…

Максим Иванович закутал Маринку в свой пиджак и вышел на дорогу. Но и эта машина прошла мимо.

— Деда, почему они не останавливаются? — спросила Маринка, пытаясь вырваться из дедовых рук и спуститься на землю.

— Не знаю, — растерянно ответил дед. И на самом деле он не знал. Ездил мало. В такую ситуацию попал впервые. И надо же… Почему никто не останавливается? А если бы по-настоящему беда? Что делать? Не будешь же под машину бросаться… А они идут и идут мимо. Вот! Наконец! Останавливается. Сто тридцать шестая!

Водитель «ЗИЛа» немолодой, усталый, выглянул из кабины:

— Садись. Куда тебе? — спросил он осипшим от длительного молчания голосом.

— Дак я… — Максим Иванович от радости заикаться стал. — Я — вон, — и он указал в сторону «Москвича».

— Засел? — шофер вытащил откуда-то тряпку, вытер пот с надбровий. — Трос есть?

— Да вот… Не думал… Может, у вас? Я бы заплатил…

— Нету, браток. А так бы что… Раз плюнуть. Извини, — последние слова уже сливались с гулом двигателя.

И опять Максим Иванович остался один на дороге, досадуя, что не взял трос, ведь висит же в гараже. «Ну, кто бы подумал… Лето. Зачем трос? — оправдывался он перед самим собой. — Вот и сиди теперь!» — сердито воскликнул, поднимая руку машине, на борту которой было написано крупными буквами: «Техническая помощь». Машина замедлила ход, но потом увеличила скорость.

— Деда, а деда?! Я кушать хочу, — захныкала Маринка.

— Сейчас, маленькая, сейчас принесу, — Максим Иванович последний раз глянул на дорогу с мчавшимися по ней «Жигулями», «Москвичами», «Волгами», «Запорожцами» и зашагал к машине, мучаясь над вопросом: «Как их остановить?» Ведь если остановятся, можно уговорить, а так — как?

Подойдя к машине, он еще раз попытался самостоятельно выбраться из ямы. Со злостью, не жалея, рвал мотор, стараясь раскачать, но тщетно. Тогда, взяв корзинку с едой, вернулся к дороге.

— Ну-ка, посмотрим, что нам баба приготовила! — бодрясь воскликнул он и заметил побледневшее лицо внучки. Потрогал лоб. Так и есть! И как он, старый дурак, не сообразил — вода холодная, да и погода не очень, чтобы жаркая… Вот тебе и грибы! Максим Иванович поплотнее запахнул на Маринке пиджак, укутал ножки. Та начала капризничать, хныкать:

— Деда, поехали домой. Деда…

Максим Иванович выскочил на дорогу навстречу трехосному грузовику.

— Стой! — закричал он, отчаянно махая руками. — Ну стой же!

Грузовик, заскрежетав тормозами и колесами, остановился в метре от Максима Ивановича, но когда тот сунулся к кабине, на него посыпалась брань.

— Куда прешь, дурак?! Жить надоело? — рванув с места, «Урал» покатил дальше.

Максим Иванович бросился навстречу голубым «Жигулям». Те, не сбавляя скорости, вывернули на обочину, и, подняв облако пыли, умчались по левой стороне дороги.

«Что же это я? — опомнился Максим Иванович. — Так и до беды недалеко». И он уже не так резко шагнул навстречу очередной машине. «Ну, почему? Почему они не останавливаются?!» — мучительно думал он, и вспомнил, что, хоть ездил мало, а тоже никогда не останавливался перед стоящим на обочине человеком. Почему? То ли лень на тормоз нажать, то ли присутствие в машине постороннего нежелательно. «Обленились! Очерствели! — ожесточился он. — Ну, вот этому «уазику» почему бы не остановиться? Водитель один. Скорость маленькая. Значит, не торопится. — Он достал из кармана пятерку и протянул ее к приближающейся машине: — Стой! Проехал, сволочь! Что ему эта пятерка…»

Маринка лежала на пиджаке раскрасневшись и спала. Лоб был горячий и влажный.

В Максиме Ивановиче вспыхнула вдруг такая ярость, что он выскочил на середину дороги и, раскинув руки, закричал:

— Стойте! Остановитесь!

Но машины, объезжая его, проходили мимо. Шоферы или ругались, или крутили пальцам у виска. И тогда Максим Иванович решился. Подобрал на обочине камень и, набычившись, медленно двинулся навстречу красному «Москвичу». «Москвич» заметался по дороге, потом, взвизгнув тормозами, остановился. Шофер — молодой парень, выскочил из машины:

— Ты чего, дед, спятил?

Максим Иванович, дрожа от нервного возбуждения, показал на свой «Москвич».

— Выдерни. Очень прошу. Я заплачу. Внучка заболела. Помоги, сынок.

Шофер, поняв, что опасность миновала, дернул плечом:

— Во, чокнутый! Грузовую останавливай. А я что… Машину рвать… Была бы служебная… Нет, дед. Подвезти до города могу, а так — нет…

— Довези, — обрадовался Максим Иванович, подхватив на руки внучку, полез на заднее сиденье.

Шофер лихо рванул с места. Потом, глянув на Максима Ивановича в зеркало, спросил:

— Неужели бы ударил камнем, а?

— Не знаю, — нервное возбуждение уступило место апатии.

— Отчаянный, — не то восхищаясь, не то осуждая, проговорил шофер. — Живешь где?

— На Партизанской.

— Дом какой?

— Пятьдесят восемь.

— Лады. Мне тоже на эту улицу, только дальше. В самый конец…

Монотонно жужжали колеса по асфальту. Максим Иванович закрыл глаза. «Почему никто не остановился?» И не выдержал, спросил:

— Слышь, сынок, объясни мне, почему ты сам не остановился?

— А зачем? — живо отозвался тот.

— Ну, как… — растерялся Максим Иванович. — Человек голосует, просит…

— Прок-то какой? Ну, дашь ты мне рубль… А потом, что за пассажир, а то сам пятерку отдашь, лишь бы высадить… Так, что смысла нет, дед…

— А вдруг беда?

— Какая еще беда? — искренне удивился шофер. — Сейчас не война, поди… Никто не погибает.

«Война! — эхом откликнулось в Максиме Ивановиче. — Да, на войне так не было и быть не могло. И после войны тоже… — и вдруг затосковал о прошлом, о друзьях-товарищах, которых давно нет. — Почему люди стали такими? Почему?» — спрашивал он себя и не находил ответа.

— Дед, а дед? Заснул? — окликнул его шофер.

— Нет. Не сплю, — заворочался Максим Иванович.

— Машину-то не запер?

— Да, кажется, — вспомнил Максим Иванович и похлопал по карману. — И ключи в замке зажигания…

— Во, дает! — хихикнул шофер.

— Внучка заболела, — оправдывался Максим Иванович.

— Ну, не померла ведь, а к утру от машины один кузов останется.

Максим Иванович молчал.

— Ну, дед, — продолжал шофер. — Ничего бы с твоей внучкой не случилось за пять минут. Запер бы, и вперед…

— А ты бы стал ждать пять минут? — со злостью спросил Максим Иванович.

— Я?! Ну, остановил бы другую…

— Опять с камнем?

— Да брось, дед, — возмутился шофер. — За кого ты меня принимаешь?! Остановился бы кто-нибудь…

— Ну-ну! — не захотел продолжать разговор Максим Иванович.

Подъехали к дому. Максим Иванович протянул пятерку.

— На бензин, — принимая, пояснил шофер и, лихо развернувшись, покатил обратно.

«Он же… Он же говорил, что ему дальше, а сам… А у меня… Машина открыта осталась… — с тревогой подумал Максим Иванович, но оглянувшись, увидел спешащую к нему жену и успокоился. Теперь он был не один.