Непрогретый мотор чихал и плохо тянул. Машина с трудом преодолела пригорок и спустилась на проселочную дорогу. Я торопился. Магазин уже открыт и могло не хватить хлеба. Летом население деревни резко увеличивается, и маломощная пекарня, где еще месят тесто руками, выпекая изумительно ароматный, с поджаристой корочкой хлеб, просто не справлялась.

От одной из шикарных дач к дороге бежал парень в джинсах и разрисованной рубашке и отчаянно махал руками. «Тоже за хлебом», — понял я и притормозил. Парень упал на переднее сиденье и, тяжело дыша, спросил:

— Далеко едешь, отец?

— В деревню. В магазин. За хлебом.

— До парома не довезешь?

— Нет. Опаздываю. Боюсь, хлеба не хватит. Крестьяне берут помногу.

— Свиней кормят? — не то спросил, не то подтвердил парень.

— Наверное, — говорить не хотелось. Ночью мне приснилась какая-то ерунда, я не выспался толком и нехорошее предчувствие толкалось в груди. А тут еще моя очередь ехать в деревню за хлебом и молоком, готовить друзьям-рыбакам завтрак, обед и ужин.

— Может, подбросишь, а? — снова попросил парень, но таким жалостливым тоном, что я невольно сбросил газ и посмотрел на него.

— Добежишь. От магазина недалеко. Под горку. В твои-то годы… — начал я и оборвал… Уж слишком банально. «Не нужно было брать его».

— Мать у меня умирает. В городе. Довези. Я заплачу, — он долго ковырялся почему-то в поясе джинсов, не в кармане, вытащил скатанную в трубочку двадцатипятирублевку и протянул мне.

— Убери деньги, — строго сказал я. — Не могу. Понимаешь ты слово «не могу»? Друзья голодными целый день останутся, — еще сопротивлялся я, хотя уже прикидывал в уме: «Десять минут туда, десять обратно… Черта лысого, а не хлеб!»

— Она давно прихварывала, а тут совсем плохая стала… — парень говорил медленно, запинаясь от волнения. — Не хотел я ехать сюда, так нет же, сама… послала. «Отдохни!» А вчера вечером заныло-заскребло… — он стиснул обе руки на левой стороне груди. — Понял я — умирает.

— Вчера нужно было и ехать, — упрекнул я с досадой, сворачивая на дорогу к парому, кося глазом в конец улицы, где от магазина, груженные сетками и мешками с хлебом, отваливали сельчане и дачники.

— Всю ночь машину искал. Да, разве уговоришь… — он отчаянно махнул рукой. — Отказываются наотрез. Один, правда, сказал: «Если б телеграмма была…» Не поверил! — вскрикнул парень и умолк.

Дорога пошла вниз, к Оби. Паром собирался отчаливать, груженный «Беларусями» с тележками, полными зеленой травы. Я засигналил, прося подождать.

— Отец, там ни одной легковушки нет. Довези до трассы, умоляю, — прошептал парень, несмело подсовывая деньги.

— Отвяжись ты… — отбивался я. Но паромщик махнул рукой, да и парень, видать по всему, хороший… И я, стуча досками трапа, въехал на паром. Парень выскочил из машины и стал помогать паромщику. Сердясь на самого себя за мягкотелость, я включил радиоприемник. Передавали утреннюю гимнастику. «Это что же получается? До трассы тридцать километров. Обратно… Придется заезжать заправляться в райцентр. Еще пятнадцать и пятнадцать… Ого! Навязался на мою шею, — подумал я, глядя сквозь стекло на парня, который что-то рассказывал паромщику, размахивая руками и улыбаясь. — «Мать умирает, а он еще и улыбается, — отметил я, но уже без досады, с усмешкой вспоминая, как копался он, доставая свою заначку. — Молодежь! Думает все можно за деньги купить… Ладно. В райцентре и хлеба возьму, — решил я. — Правда, хлеб там, не чета… Ну, ничего. Ребята поймут. Случай такой…»

Паром ткнулся к причалу. Трактора, надрывно треща и пуская клубы синего дыма, потащили тележки в гору. Я обогнал их на середине подъема. Парень полез в карман, вынул сигареты. Закурил. Потом спохватился, протянул пачку мне. Я качнул головой. Он хрипло сказал:

— Выручил ты меня, отец, — и замолчал, высунув голову в окно.

«Переживает», — понял я и прибавил газу. Дорога гравийная, но ухоженная, без больших колдобин, так что скорость можно держать приличную.

— Ты бы не высовывался. Недалеко до беды. Камушек из-под колес, — ласково дотронулся я до его гладкого, горячего плеча. — Крепись. Может, еще и ничего. Предчувствие, оно знаешь… Не всегда. Вот у меня сегодня… Зря взбудоражился.

Он не слушал. Откинулся на сиденье и закрыл глаза.

— Сколько матери лет? — спросил я.

— Чего? — очнулся он.

Я повторил вопрос.

— Сорок.

По трассе шел междугородный автобус. Я посигналил ему фарами. Шофер сбросил скорость, потом остановился. Я вылез из машины, подбежал к нему:

— Возьми парня. Мать у него умирает.

— Давай быстрее, — закричал тот и зашипел дверями.

Парень сконфуженно протянул мне деньги, но я запихал его в автобус и пошел к машине. Мне тоже нужно было спешить. Друзья-отпускники просто съедят меня вместо завтрака и обеда.

Я заехал в райцентр, заправил полный бак бензином. Зашел в магазин, купил хлеба и бутылку коньяка, чтобы было чем отбиваться, и погнал к парому. Предчувствие больше не томило меня, будто что-то плохое уже случилось. «Это было предчувствие чужой беды», — понял я, идя на предельной скорости, рискуя на поворотах вылететь в уже начавшую желтеть пшеницу. Теперь меня мучила совесть. «Нужно было домчать парня до города. Ну, потерял бы еще два часа…»

Друзья, конечно же, простили меня, грубовато пошутив что-то насчет вдовушек. И лишь самый молодой из нас, ровесник тому парню — Володька, скорчил презрительную мину:

— Нужно было мужику уехать в город, вот он и наплел…

Мы дружно цыкнули на него и потом еще минут десять беззлобно поругивали бесчувственную молодежь, умащивая сытые животы на надувных матрацах в прохладе палатки, в ожидании вечернего клева.

Утром я сказал:

— Раз уж вчера так вышло, съезжу за молоком и хлебом сегодня я.

Володька, а была его очередь, чуть не завизжал от восторга, но, уже сидя в лодке, не удержался, съязвил:

— Только ты уж сегодня того… Не дай себя обмануть.

К магазину я подъехал рано. Занял очередь за двумя бравыми дачниками-пенсионерами, поглядывающими на меня как на чужую свинью, залезшую в сад. Очередь собиралась шумно. Продавщица — худая женщина, зевая и прикрывая рот рукой, отпускала привычно, не переставая лениво судачить с какой-то кумушкой о деревенских новостях. Дождавшись, когда бравые пенсионеры набрали по мешку еще теплого, мягкого хлеба, я попросил четыре буханки поподжаристей. Продавщица, видя чужака, подала неохотно и стала отсчитывать сдачу.

— Беда с этими городскими, — сказала она между делом. — Вчера вечером закрываться стала… — Я взял сдачу и хотел идти, но что-то заставило остановиться. — Подъезжают три парня на машине, ящик коньяка берут. Молоденькие…

— Ящик?! — ахнула кумушка. Очередь перестала гомонить, прислушалась.

— Ящик, по пятнадцать тридцать, — гордо сказала продавщица. — Я говорю — на свадьбу, что ль? А один мне: «На спор выиграл». Это что же за такой спор, спрашиваю. «Поспорили, — говорит, — что меня до города без денег довезут». А я ему — кто ж тебя, милый, за бесплатно от нас повезет, да еще в такую даль… Паром, дорога плохая… А он смеется: «Есть дураки…»

— Врет! — твердо сказала кумушка. И очередь одобрительно зашумела. — Нет нынче таких дураков. А потом, у него денег нет, аль как?

— Обыскали его дружки, забрали все деньги и пустили на спор, — громко, стараясь подчинить очередь, сказала продавщица. — Он и соврал, будто мать у него помирает. Отвезли…

Я стал пробираться к выходу, низко опустив голову. А сзади разгорался спор — отвезут, не отвезут. И лишь махонькая старушка прошамкала:

— Рази про мать можно такое? — но ее никто не услышал.

— Врет он, никто не повезет задарма в такую даль, — орал с крыльца бравый пенсионер. — Нет сегодня дураков!

— Есть еще дураки, дед! — зло возразил ему я. — Есть и всегда будут! — закончил на высокой ноте, хлопнул изо всей силы дверцей и рванул с места.