Сегодня Петр с Димкой решили обойти вокруг озера. Первым об этом походе начал говорить Димка, Петр сначала упирался, а затем и сам загорелся.

Утром все вещи они запрятали в палатку. Лодку на всякий случай оттащили в камыши. Взяли с собой продуктов, походный топорик и пошли назад по той еле заметной дорожке, по которой приехали сюда. Попетляв с километр по лесу, дорожка выбежала на опушку и пропала, уткнувшись в огромный массив уже начавшей желтеть пшеницы.

«Степан по краю леса ехал, — вспомнил Петр. — А вот откуда? Постой, я сидел справа, и лес был справа. Значит, отсюда», — он глянул в ту сторону и увидел чуть заметные полосы — следы автомобильных колес.

Посоветовавшись с Димкой, Петр повернул направо, хотя здесь лес расширялся и отходил от озера. К берегу они пошли напрямик. Старые высоченные сосны стояли редко, между ними уже топорщился молодой сосняк. Но следов человека в лесу не было видно — ни мусора, ни свежих порубок. Паутина, затянувшая все прогалы, липла к лицу, под ногами мягко пружинила хвоя, она еще не успела просохнуть после недавнего дождя, поэтому шаги были неслышны.

Впереди, чуть в стороне, показался просвет, и Петр, рассчитывая выйти к озеру, пошел к нему. Лес распахнулся и открылась огромная поляна, живописная, с разбросанными в беспорядке березками-сиротами и какими-то темно-зелеными курганами. Эти курганы привлекли внимание Петра особо. Они выделялись среди уже тронутой желтизной травы. Они существовали отдельно от всего остального, как бы слепленные и оставленные здесь нарочно.

Петр, отчего-то волнуясь, подошел ближе, внимательно вглядываясь. Мать честная! Это же деревня была! Дома снесли, а то, что осталось, заняла крапива. И точно, темно-зеленая, мощная, в рост человека, крапива стояла стеной.

Под ногами попадались обломки кирпичей, истлевшие куски досок, какие-то железки. «Все нужно было человеку до поры до времени. Потом выбросил за ненадобностью. Выбросил ненужное и покинул насиженное место. Ну чего ему здесь не хватало? Лес. Озеро. Земля плодородная — вон пшеница какая… Целину поднимаем, а насиженные места бросаем. Почему?» — Так думал Петр, с болезненным любопытством переходя от одного холма к другому. Он не заметил, как убежал от него Димка. Он кружил по бывшим улицам деревни, пока не подошел к истлевшему и поваленному деревянному забору. За ним находилось деревенское кладбище. Вернее, все, что от него осталось. Могильные холмики заросли бурьяном и почти сровнялись с землей. Оградки и памятники покосились. Валялись подгнившие деревянные кресты или их обломки. Железные оградки еще держались, но и они были одного цвета — ржаво-коричневого, как засохшая кровь. И ни одной ухоженной могилки. Сначала Петр стоял и искал глазами хотя бы одну. Потом заторопился между заросшими холмиками. Не может быть, чтобы ее не было. Не может быть, чтобы все люди были такими забывчивыми.

Эта простенькая могилка и отличалась от других только тем, что не рос на ней бурьян да холмик был обложен дерном. Лиственный, темный от времени крест и на нем грубо вырезанные слова, из которых Петр смог прочитать только: «Умер от раны…» Ни фамилии, ни имени было уже не видно. «Умер от раны…» Неужели с тех времен — военных?

Он опустился на скамейку возле могилы. Кто здесь лежит, он не знал, но представил, кто приходит сюда. Маленькая, сухонькая старушка с бесцветными выплаканными глазами. Привычно, деловито, без причитаний она молча поправит могилку, перекрестит ее и себя, накрошит хлебушка для птичек, присядет вот здесь на лавочку, поджав скорбно губы. Неужели то поколение памятливее, добрее… А мы?

И вспомнил Петр, что недалеко отсюда, за такими же крапивнянными курганами, на берегу озера Рагульное, на таком же вот забытом людьми кладбище лежит его дед, которому и Петр, и другие его сверстники обязаны жизнью. Лежит в неухоженной могиле, забытый всеми.

Обходить озеро кругом не хотелось. Подумалось, не потому ли Степан знает это озеро, что это его родная деревня? Стало жаль и его, и себя самого тоже. Еще пять, от силы десять лет — и отступит крапива, и зарастет кладбище окончательно, и ничто уже не напомнит о том, что здесь вот, на этом самом месте, была деревня, что здесь жили люди, любили, рождались, работали, умирали… Никому не будет до этого дела. И ни названия не сохранится, ни место. А по свету будут бродить неприкаянно такие, как он, несчастные люди без отчего крова, без места рождения. «Хоть бы доску какую поставили — так, мол и так… была здесь деревня, столько-то дворов… Неужели ни деревня, ни люди, рожденные в ней, не заслужили этого?!»

Слезы навернулись на глаза, и сквозь них он увидел рядом Димку — притихшего, серьезного.