Только к обеду Петр развязался с сетями. Сам изнервничался, изругался до хрипоты и Димку загонял до седьмого пота. Теперь все! Сети поставлены — одиннадцать штук. И как будто неплохо.

Петр с трудом разогнул занемевшую в лодке спину и принялся разводить костер. Почистил картошки, повесил котелок на огонь и начал ставить палатку. Но одному неудобно. Конструкция разборная. Пока одно колено ставишь, второе падает… А Димка, как назло, куда-то запропастился. Только что был здесь…

Солнце припекало вовсю. Петр снял рубашку, брюки и стал звать сына:

— Дима-а-а! Димка! Ди-имка-а!!!

Эхо шарахнулось от берега к берегу, заухало в кронах сосен, но ответа не было. И Петр забеспокоился. «Не дай бог, что случилось. Заблудится или купаться полезет, а плавать не умеет… И кричать — тоже догадался… Идиот! Если кто и не знает, что браконьер здесь, теперь знает», — тяжелой трусцой Петр затрусил по берегу. Обогнув залив и порядком запыхавшись, он увидел Димку. Тот, вытянувшись в струнку, заглядывал куда-то за камыш. Петр уже открыл рот, чтобы накричать, но любопытство пересилило. Неслышно ступая, подошел ближе.

На мели резвилась стая рыбьей мелочи. Вода была так прозрачна, что на фоне желтоватого песка были видны даже плавники рыбок. Невдалеке упала стрекоза, затрепетала по водной глади крылышками, превращаясь под солнечными лучами в маленькую радугу. Вся стайка кинулась к ней, но рыбки были малы и не осилили большую стрекозу. Они только толкали ее, гоняя из стороны в сторону. Крылья у стрекозы намокли, она, бессильно распластав их по воде, замерла. Мальки сразу перестали интересоваться ею, тоже застыли неподвижно, словно темные палочки у самого дна. Из глубины вдруг взметнулась черная тень и живое серебро стаи веером сыпануло над водой. Большой окунь, увлекшись погоней, выскочил на самую мель. Несколько мгновений спина и половина бока его были в воздухе. Петр очень ясно рассмотрел зелено-желтые полосы и ярко-красные плавники рыбины. Отчаянно всплескивая хвостом и извиваясь, окунь рванулся в спасительную глубину, и Петр заметил, как Димка с облегчением перевел дух.

Волны разошлись и рыбья мелочь заблестела чешуей на прежнем месте. Стрекоза сделала несколько попыток приблизиться к берегу, но сил не хватило и она вновь застыла, сливаясь с поверхностью воды.

Петр взглянул на сына. Димка стоял все также вытянувшись и, кажется, даже не моргнул глазом. В позе чувствовалась какая-то неестественность, а выражение лица было таким напряженным, что Петр не выдержал, кашлянул в кулак. Димка вздрогнул, оглянулся.

— Что, интересно? — спросил Петр.

Димка смотрел на него непонимающим взглядом. Кажется, он не расслышал даже вопроса. И Петр испугался: «Уж не заболел ли?» Он взял сына за руку, и только после этого Димка очнулся и, застенчиво улыбаясь, спросил:

— Папа, а ты видел, как лягушка мух ловит? — и не дожидаясь ответа, поспешил ответить сам: — А я видел! Знаешь, как… — волнуясь, сбиваясь, он начал рассказывать. И Петр, тронутый его горячностью, ласково обнял сына за плечи и повел осторожно, как слепого.

Весь день Петр благоустраивал лагерь. Любил он делать все обстоятельно, капитально. Переставил палатку подальше от берега, в укромное место, в тень от раскидистой березы. Сделал сток для воды на случай дождя. Окопал место для костра, чтобы не было пожара. Разложил в нужном порядке вещи, устроил постели для себя и для сына. Выкопал яму для мусора. Даже стол и скамейку сколотил из тонких жердин. Накрыл их клеенкой, заботливо положенной женой — получилось вполне прилично.

Так за мелкими заботами и пролетел день. Легли спать рано. Сон не шел. Помимо воли Петр стал вспоминать места, где поставил сети, и забеспокоился — ладно ли? Ведь за хлопотами он не успел их посмотреть вечером. Да и как посмотришь по светлому? Чего лишний раз мозолить глаза кому бы то ни было. Вдруг на самом деле — рыбнадзор?! «Раз в два года, — вспомнил он слова Степана. — Может, как раз третий год пошел…» — Петр вздохнул и заворочался на постели…

— Пап, а пап?! — рядом шепот сына.

— Чего тебе? — резко спросил Петр.

Сын испуганно примолк, у Петра шевельнулась жалость.

— Почему не спишь?

— Папа, а ты раньше на этом озере был?

— На этом — нет. Не пришлось. А на других был. Я же в деревне родился. У нас озеро громадное было. Называлось Рагульным. Дед меня учил рыбачить. Мы с ним бывало… — воспоминания увлекли его. Послевоенное детство. Дед, обросший бородой, словно мохом. Вязка сетей долгими зимними вечерами. Несказанная радость при виде первой весенней лужи. Ночь у костра. И рыба… Дед тогда ее раздавал всем, да еще на бабку кричал:

— Люди с голоду пухнут, если хоть копейку возьмешь… — крут был дед и скор на расправу…

— Пап, а пап?!

— Что?

— Это кто кричит? — сын прижался к Петру теплым маленьким боком.

— Где?

— А вот: «Угу! Угу!» Слышишь?

— Это выпь, не бойся.

— А она большая, страшная?

— Нет, как цапля. — Петр замолчал, соображая, видел сын цаплю или нет. — Ее водяным быком зовут.

— А что она — бодается?

Улыбнувшись в темноте, Петр поправил на сыне одеяло.

— Не бодается.

— Папа, а мы сюда еще приедем, с мамой?

— Приедем, вот машину купим… — Он хотел вылезти из палатки, но Димка приобнял его за шею горячими руками и поцеловал в щеку. Это было так неожиданно, что Петр замер.

— Папа, ты только не кричи на меня, а то я тебя боюсь, — сказал он тихо.

— Ладно, сынок, не буду, — Петр почувствовал, как защемило в горле, и когда Димка спросил:

— А почему выпь днем не кричит? — задержался с ответом, чтобы справиться с голосом:

— Ночная птица, поэтому…

Димка давно уже спал, свернувшись калачиком под одеялом, а Петр все лежал, уставившись открытыми глазами в темноту палатки, без мыслей, просто так и, уже засыпая, прошептал чуть слышно:

— Воздух какой… Запашистый.