Сердюк, конечно же, видел следы. Он их увидел еще издали и сразу заторопился, надеясь сделать гипсовый слепок на тропе у реки. Но ошибся. Грязь жидкая, следы раскисли. Зато направление он определил верно и его охватил волнующий озноб, как обычно, когда чувствуешь приближение развязки. Не заходя в сельсовет, он осторожно двинулся к птичнику. Пришлось идти кустами, напрямик, поэтому через несколько минут одежда была мокрой, хоть выжимай. К птичнику подкрался совсем близко. Присел, стараясь выбрать место посуше. Но тут же рванулся назад и зажал лицо руками, заглушая предательское чихание. «Черт! Так некстати!» — помассажировал пальцами переносицу. Стало чуть легче. Выглянул из-за кустов, щуря от набежавших слез глаза. Во дворе птичника волновалось белое море кур.

Скрипнула дверь сторожки. Куриная волна плеснулась в сторону. На крыльцо вышел Самохин, спустился во двор, посмотрел направо, вверх. Зашел в сарай. Через минуту вышел. Опять глянул вверх.

«Чего он высматривает? Коршуна, что ли?» — смутная догадка мелькнула у Сердюка, и он внимательно наблюдал, как Самохин бесцельно слоняется по двору, тревожно косясь на чердак.

Прошло пять минут, десять… Вдруг Самохин схватил топор и стал отчаянно рубить толстенное бревно. Из-за угла вышла полная краснощекая женщина с ведром в руках. Самохин продолжал стучать, что есть силы. Женщина скрылась в двери сарая, и Самохин опустил топор. Но стоило только ей вновь появиться во дворе, как топор опять стал стучать по толстенному бревну.

Сердюк ползком подобрался к задней стене сторожки и прислушался. С чердака чуть слышно доносился то ли стон, то ли вздохи. С еще большей предосторожностью он повернул назад.

В сельсовет он входил мокрый, запыхавшийся.

— Где вы шляетесь?! Никакой дисциплины. Что хотят, то и делают… Анархисты! — Парасов понимал, что кричит зря, но остановиться не мог.

Полчаса назад окончился допрос хозяина дома, где играли свадьбу. Результат оказался неожиданным — старик сознался, что купил у Самохина, сторожа птицефермы, мешок ворованного комбикорма и в ночь первого убийства перенес с птичника домой. Но самое главное — след в низине, на который так рассчитывал Парасов — его, этого злосчастного деда. Направили сапог на экспертизу, но и так, с первого взгляда стало ясно — шли по ложному пути.

Самолюбие Парасова сильно страдало. Он хотел тут же послать за Самохиным, но вовремя вспомнил, что Сердюк работает по версии, в которой не последнюю роль играет сторож птицефермы. Поэтому решил дождаться Сердюка. Но его-то как раз и не было. И теперь, когда Сердюк наконец появился, Парасов не сдержался:

— С утра все словно провалились! Ни слуху ни духу. Где ваши подчиненные — я и подавно не знаю. Что, работники управления должны за вас раскрывать преступление? Молчите?! Где вас носит?

Дав ему выговориться, Сердюк попросил двоих оперативников в помощь.

— Позвольте узнать, где ваши люди? Чем они занимаются? — съехидничал Парасов.

— Они в засаде у дома Галилова. Их нельзя снять незаметно.

— Хорошо, только попрошу докладывать о каждом своем шаге. Не могу я в потемках, как слепой котенок…

Сердюк хотел рассказать о своих догадках, но передумал.

— Если буду нужен, ищите около птичника. Вот здесь… — На скорую руку он набросал план. — И еще… Вызовите птичницу — пожилая такая. Чую, сегодня все кончится. Допросите птичницу. По-моему, там на чердаке птичника Галилов, раненый… — ему нестерпимо захотелось чихать, защекотало в носу, на глаза навернулись слезы, и он поспешил выйти.

В коридоре столкнулся с председателем сельсовета.

— Павел Фомич, мил дружок, выру… Апчхи! Выручай!

Через несколько минут они были в поселковой больнице.

— Дня три вам полежать придется. Постарайтесь не выходить на улицу. Одевайтесь потеплее. Не забывайте, что у вас слабые легкие, — напутствовал доктор.

— Да-да! Обязательно. Спасибо большое, — раскланивался благодарный Сердюк, ощущая боль в носу от закапанных лекарств.

Сапоги Павла Фомича были ему великоваты, и он натер ногу, пока добирался до облюбованного места. Голова гудела от большой дозы антибиотиков, но зато предательское чихание прекратилось.

Уже к вечеру раздался осторожный шорох сзади, и Сердюк увидел Катаева.

— Что случилось?

— Шеф требует. Новости есть. Иди. Я в курсе…

Сердюк насторожился:

— Опять что-нибудь?

— Нет, хорошие новости. Я б рассказал, да шеф запретил. Хочет сам тебе приятное сделать. А потом конец операции необходимо спланировать.

— Сведения из управления?

Катаев кивнул.

— Тогда вот что, мил дружок, я сюда возвращаться не буду, а приму у тебя Самохина около первых домов. Он обязательно пойдет. А ты сразу же назад, и никуда. Понял? Обрати внимание на чердак. Выпрошу тебе в помощь кого-нибудь. Оружие есть?

— Не беспокойся. Все будет нормально.

Катаева Сердюк знал давно — можно положиться. И все-таки волновался, забыв сказать, что потом, когда уйдет Самохин, нужно находиться у самой сторожки. Возвращаться поздно, да и опасно — могут заметить. «Поди, сам догадается», — успокаивал он себя, прибавляя шагу.

Парасов был сама доброта. Все они обсудили до мелочей.

— Курсант не подведет? — спросил Парасов, и Сердюку послышалось такое волнение за судьбу операции, что он тоже оттаял.

— Нет. По всему видать — дельный парень. А насчет Косарева… Пропустил Самохина один раз. Он же был в засаде со стороны огорода. Но тут и моя вина — не думал я на Самохина.

— Всех защищаешь?! Может, заменить курсанта?

— Нет. Справится.

— Ох, рискуешь! Смотри, отвечать тебе придется. — Парасов уже грозил, и Сердюк вспылил:

— Отвечу! На тебя не свалю, не бойся. Всю жизнь только и делаю, что отвечаю, мил дружок, не то что некоторые… За чужие спины не прячусь…

— Ну-ну, не будем… Значит, как договорились. Больше никакой самодеятельности. По местам! — Голос Парасова вновь приобрел начальственные нотки, и Сердюк подумал: «Здорово он начальства боится, если так нервничает. За себя боится. Не за дело». Но сказал другое:

— Ты бы Анатолию Федоровичу позвонил. Волнуется человек. Переживает…

— Успеем. Вот, возьмем, допросим — тогда уж… Тогда все будет — и отдых, и награды…

— Нельзя так говорить. Плохая примета. Помнишь?

— Что? Ерунда. Не помню.

А Сердюк помнил. Он запомнил тот день и не потому, что был суеверен, а обстоятельства так сложились. Тогда они были молоды, оба лейтенанты… Сейчас Парасов вон — майор уже. Помнит, конечно. Тоже так же вот ляпнул про награды, а через час лежал на операционном столе с пулей в животе. Давно это было. Амнистия. Не нужно было тогда выпускать кое-кого…

Сердюк хотел «принять» Самохина у крайних домов, но передумал — помаячил у речки, напротив дома Галилова, и присел в кустах. Через несколько минут подошел Косарев.

— Товарищ старший лейтенант, сколько можно ждать? Всю ночь, весь день во рту крошки не было. Курсант, поди, выспался. А я глаз не сомкнул…

— Ладно, мил дружок, иди подкрепись, а через час закрой подход к дому с улицы. — Не мог Сердюк равнодушно смотреть на это толстое лицо, на безразличные глаза, на хитрую усмешку… «Глаз он не сомкнул!» А кто Самохина просмотрел? Была бы моя власть — гнал бы тебя, мил дружок, из милиции метлой. Как курсант там? Хоть бы не оплошал. А то Парасов съест его. Очень уж он любит награды. Может, и подполковника получит. А что? В майорах уже давненько.

Сердюк вплотную придвинулся к тропе, чтобы в темноте не пропустить Самохина. В том, что он придет, Сердюк не сомневался ни секунды. Все встало на свои места. Он боялся не наказания, он боялся новых жертв. По сути его уже нужно наказывать — не догадался насчет Самохина. Нет, подозрения были. Косарева посылал. И сам шел — мальчишки помешали, отвели в сторону.

А ведь теперь не накажут. Хвалить будут. Привычка — судим по результатам. Хороший результат — молодец. Плохой — наказать. Формально все. А ведь за этим — люди. И Косарева хвалить будут. Может наградят… Как же, участвовал в операции. Тьфу ты! Тихо. Идет. Иде-е-ет, мил дружок. Держись, курсант!