Время шло. Вновь наступили сумерки, вновь загорелись огни в окнах. Лишь в доме Галилова было темно. Попов сидел на диване и думал, какой он неудачник. «Зашел бы этот в дом. А я бы его… Правда, что я мог сделать, раз тот не зашел, не выскакивать же в окно, не бежать следом. А почему не бежать. Хотя бы увидел, кто он. Ведь на меня надеялись. Сиди теперь на диванчике, а там, может, уже взяли преступника. Конечно, ждать не будут. Сердюк скажет: «Посиди, мил дружок, раз голова не варит, посиди. Боялся инструкцию нарушить, посиди, подожди…» Но ведь там, во дворе был Косарев?.. А может?.. Все правильно, Косарев его пропустил к крыльцу, а когда тот шел назад: «Руки вверх!» А ты сиди…»

Вдруг посторонний звук коснулся его уха. Попов вскочил, метнулся к окну. Кто-то возится у двери. Тихо звякнул замок. Луч фонарика проследовал на кухню. Попов встал у дверного проема. Луч уперся в заднюю стенку печки. Попов вдруг почувствовал, что рядом с ним есть еще кто-то. Третий! Сердюк? И, внезапно успокоившись, протянул руку. Их руки встретились, и Попову показалось, что он в темноте увидел веселую усмешку в глазах Сердюка, хотя темнота была, ничего не различишь. Попов крепко сжимал руку старшего товарища, она была горяча. Ночной посетитель, подсвечивая себе фонариком, выломал из задней стенки печи кирпичи. Что-то зашуршало. Попов почувствовал пожатие и понял: «Пора!» За день он рассмотрел здесь все до мелочей. Пальцы безошибочно нащупали выключатель. Свет!

— Руки вверх, мил дружок, — сказал Сердюк.

Человек метнулся сначала к окну, потом упал животом на пачки денег.

— Это мое! Не отдам! — он кричал, задрав голову вверх, и Попов увидел знакомое родимое пятно. Удивился, узнав Самохина, и прозевал, когда тот бросился на Сердюка. В последний момент кинулся между ними, но удар в плечо отбросил его к стенке. Сердюк! А они уже схватились вплотную. Потом распались, и две руки медленно вытягивались, дрожа от напряжения. Правая, с длинным блестящим ножом — Самохина, и левая Сердюка… Попов вцепился в руку Самохина, стараясь вырвать нож, не чувствуя боли в порезанных пальцах.

— Рукояткой… — подсказал Сердюк.

И Попов опомнился. Выхватил пистолет. Самохин медленно осел на пол. Попов вновь размахнулся, но руку перехватили.

— Не надо, хватит. Фу-ух! — Сердюк устало улыбнулся уголками губ. — Приболел что-то… Температура… — и достал сигарету.

Попов стоял остолбеневший. Он все никак не мог прийти в себя.

— На, закури, — глаза у Сердюка были какими-то необыкновенно блестящими.

Попов поднял руку. Она была в крови. Вторая, с пистолетом, тоже…

— Порезался все-таки, мил дружок. Ну разве так можно? Ничего. До свадьбы заживет. — Слова Сердюка доносились издали, глухо.

Зашевелился Самохин. Попытался подняться.

— Сидеть! — и уже мягче: — Сиди, не трепыхайся.

Вошел Катаев.

— Ну, что там? — голос Сердюка звучал бесцветно.

— Все.

— Что — все?

— Задушил этот гад его, — кивнул Катаев в сторону Самохина.

— Галилова?

— Да.

— Он сам… Сам умер… Его волчица. Это не я. — Губы у Самохина тряслись.

— А Прокопьева?

— Это он. Он! Галилов! Это не я… Участковый зашел. А у меня в сторожке Галилов. Раненый уже… Он тогда еще ничего… В силе был… И он… Гражданин начальник, христом-богом…

— Христом-богом… А дружка своего…

— Не друг он мне. Нет! Он все равно бы… У него заражение. Без сознания был. Стонал громко. Он уже умирал. Гражданин начальник, чистосердечное признание, учтите.

— Значит, сказал он тебе, где деньги, и не нужен больше кореш. С Поспеловым тоже делиться не захотел. Тоже к ногтю? Зверье! Волки!..

— Это Галилов. Это не я. Он Волку написал… И волчат к овчарне он подбросил… Одного-то хотел себе оставить вместо собаки… Сырым мясом хотел выкормить… Он и меня заставлял… Я не хотел…

— Ну, пошла, поехала. Теперь вали на друзей.

— Не друзья они мне. Нет. Они надо мной издевались. Били…

— «Парабеллум» где взяли?

— Это не я. Прыщ купил. Не знаю у кого. Он Волка боялся. Все его боялись. Вот и купил, чтобы застрелить.

— Галилов Поспелова?

— Да. Волк страшный. Он… он пришить мог запросто.

— Он мог убить, да не убил. А вы его…

— Ага! Сказал — деньги без него ни рубля не тратить. А сколько ждать можно. Прыщ и вызвал Волка из колонии. Написал, что железные документы достал. А сам тренировался. Когда в городе жил, по целым дням из тира не вылазил.

— В разрядники готовился?

— Нет. Волка убить… На самбо ходил. Тренера нанял. Столько денег переплатил. Моих денег… Моих!

— Не твои они, мил дружок, государственные. Сберкассу вместе брали?

— Не я это… Не был я там…

— А наводил кто? Опять не ты?! С убитого одежду снимал ты?

— Прыщ снимал. Это чтобы по белью не узнали, кто такой… Там штампы колонии. Прыщ его здесь убил. Я и не знал. Волк в этот дом пришел… А дом-то на мои деньги куплен. На мои, кровные… На мои-и-и!

— Что за истерика? Молчать! — Парасов вошел и уставился на руки Попова. — Этого еще не хватало?! Все не слава богу. Ну, чего стоите? Понятых сюда. Деньги описать. Имущество… Этого, — он небрежно кивнул в сторону Самохина, — в отдел. Ну! Быстрее, быстрее. Катаев, что стоишь? Сердюк, ты что, ранен?

— Не могу я… затемпературил…

— Да он еле на ногах держится, — воскликнул Парасов. — В больницу обоих. Курсанта тоже. Не милиция, а детский сад…

Попов вдруг подумал, глядя на Сердюка: «Как его зовут? Мил дружок…»

* * *

Ночь оседала на землю холодным туманом. Волчица шевельнулась осторожно, укладываясь поудобнее. Волчонок больно толкнул в бок и заскулил во сне. Волчица нежно лизнула его и дремотно прикрыла глаза. Лишь уши ее сторожко ловили каждый шорох. Она боялась людей…

г. Барнаул, 1976—1978 гг.