Вот уже неделю, как Афанасий Никитич живет у своего школьного товарища в Москве. Он успокоился. Ест с аппетитом. Спит сладко. Убежден, что на этот раз ему удалось скрыться.

«Обрадовался Сашка моему приезду, — весело вспоминал Грущев. — Восемь лет за одной партой!.. В первый день до утра проговорили… Надо же, и учился он не так, чтобы очень, а сейчас — заведующий лабораторией научно-исследовательского института. Министр за руку здоровается. По имени-отчеству зовет. Жена с дочкой по заграницам ездят. В Карловых Варах лечатся… — Грущев почувствовал, как начал злиться, поэтому попытался думать о другом. — Нужно документы достать. За суммой я бы не постоял. Где только? Через кого? — Но мысль упрямо скакнула назад. — Поди, Сашка об этом не думает, — и опять вспыхнула злоба. — Как же?.. «А где работаешь, Афанасий? Расскажи о себе, а то я совсем потерял тебя из виду после школы». — С вдруг явившимся неприятным ощущением тревоги вспомнил он вопросы Сашки и весь последующий за тем разговор:

— Я начальник сбыта одного небольшого завода. Какого? Тебе могу сказать. Только никому… — Грущев многозначительно оглянулся.

— Нет-нет! Не нужно. Я эти вещи хорошо знаю, — хлопнул его по плечу Сашка. — Не говори. Раз нельзя, значит, нельзя. Рад за тебя. А то как-то слухи нехорошие пошли.

— Какие? — похолодел Грущев.

— Да-а… Я и тогда не верил… — заторопился Сашка. — В Чите был в командировке, встретил Нину Пестикову. Знаешь такую?

Грущев кивнул. Нинка о нем знала все. Подруга его жены, той, к которой он не вернулся после колонии.

— В каком году?

— В семьдесят втором.

Грущев облегченно вздохнул. Тогда у него все обошлось благополучно. А вот через год…

— Она мне и сказала, будто у тебя неприятности, — Сашка испытующе глянул в глаза.

— Были! — как можно тверже сказал Грущев. — Разобрались.

— Вот и хорошо. Прости, что об этом напомнил, — он поднялся, глянул на часы. — Ого! Полпятого… Давай поспим хоть немного, — и через минуту уже сопел.

А Грущев так и не смог заснуть. Не смог, потому что не знал, что ему делать — то ли мотать отсюда, то ли остаться. И умотал бы, да некуда.

Сцепив зубы, он пытался сосчитать до тысячи, чтобы немного успокоиться. Но память толчками, вместе с пульсирующей кровью выдавала его жизнь… Армия. Там было все в порядке. Политехнический институт. Факультет «Автомобили и тракторы». Никакого отношения к торговле. Первые месяцы работы на моторном заводе. Первая получка… Тогда еще были надежды… Знакомство с будущей женой, с тестем, тоже будущим… Он-то и переманил его к себе в управление общественного питания. В отдел по новой технике. Оклад невелик, но… здесь народ особый. Нужны в столовую новые электроплиты? Они запланированы. Они занаряжены. Они завезены. Их устанавливают. Все по закону… Но, электрикам обязательно по «пузырю», мяска, консервов дефицитных… Иначе в следующий раз… Ну, а инженеру по новой технике, сам бог велел… Стыдно? Стыдно брать незаработанное. Первый раз… Но ведь другие берут. Все берут. Хуже того — не берешь, значит что-то не так, подозрения… Да и дома… Жена прямо говорит: «Бери!» Теща презрительно сжимает губы. Тесть поглядывает свысока.

Как все просто и банально. Проще некуда. И банальней тоже. Понимал ли он свое падение? Конечно. Потому и обуяла злость. Потому и фуганул на сторону пятьдесят плит электрических. Нате вам! Я такой же, даже выше!

А выше нельзя. Будь таким же, лучше — чуть пониже, иначе за уши и мордой об стол…

Тесть помог выкрутиться. Замяли дело. Это как раз то, о чем слышал Сашка. Ушел снова на завод. Снова на сто двадцать рублей. А они, те, гуляют. А они, те, живут. Жена к стенке отворачивается. Теща тарелку с супом швыряет. Тесть многозначительно хмыкает…

Пару раз напился — никакого внимания, да и самому противно. Решил — ладно, уступлю, но назло вам пойду на самую низшую должность — кладовщиком.

Все сразу изменилось — жена ласковая, теща кормит на убой, тесть улыбается довольный, надоел с разговорами о футболе…

Очень быстро завскладом, где стал работать Грущев, повысили. Все было шито белыми нитками, и Грущев, для которого освобождали место, не мог не видеть выгодности происходящего. В первый же день с запиской от тестя приехал шофер зампредгорисполкома. На следующий день — шофер завотделом обкома… Пока только шофера, но за ними стояли их всемогущие шефы.

Жизнь вошла в размеренную сытую колею. И все было бы до сей поры так, если бы Грущев не «взбесился». Понравилась ему одна завстоловой. Женщина красивая и всем доступная. Начали встречаться. Явление в этой среде обычное. Но Грущев проявил странную щепетильность — предъявил права на эту женщину, не захотел делиться ею не только с коллегами, но и с мужем. Короче, решил перекроить свою семейную жизнь. Его любовница первая отвернулась от него. Ее устраивало нынешнее положение. «Доброжелатели» предупреждали Грущева, но ему словно шлея под хвост попала, подал на развод. Тесть не стал разбираться дома, вызвал к себе в кабинет:

— Чего там у вас? — спросил, светясь золотозубой улыбкой.

— Не буду жить. Противно все… — не нашел более умного предлога Грущев.

— Америку открыл. А другим не так? — и хлопнув по столу пухлой ладошкой, тесть добавил: — Заказал вам французский спальный гарнитур. Кровати две. Завтра привезут. Шалить шали, но… семейная жизнь, она, брат, того… Стратегии и тактики требует. Компромиссов. А ты сразу… Нельзя так.

Никаких компромиссов — развод! На следующий день после суда — ревизия. И опять процесс, теперь уже уголовный. Три года на раздумье.

В колонии оказались полезные люди, с полезными знакомствами на свободе. Двое даже знали тестя, были как-то завязаны. Через них он и устроил дальнейшую судьбу. Пошел дальше по протоптанной стезе. Втянуло. Приняли, не посмотрели на судимость, вернее, потому и приняли на работу. Такое место… И на тебе! Его недосмотр. Хотел доверенного шофера иметь — Витьку Кротова. А оно как повернулось… Теперь тремя годами не обошлось бы… Ладно об этом. Нормально все. Пока. Вот именно — пока. Через неделю Сашкина жена с дочерью возвращаются. Куда податься? Есть, правда, один вариант. Но его надо обдумать.

Грущев встал с дивана, потянулся, пощупал правый бок, где вдруг возникла легкая боль, зашел в ванную комнату. Позавчера они с Сашкой были в ресторане по случаю дня рождения одной его сотрудницы. Потом вдвоем поехали ее провожать. Живет она в тихом пригороде. Чуть не в дачном месте. Домина огромный. И со всеми удобствами — с ванной, водопроводом, канализацией, центральным отоплением… Это она ему говорила — именинница. Прижималась в электричке. Глазки строила. Причем незамужняя. Муж у нее, Сашка говорил, умер странно. От какой-то неизвестной болезни. Ну, царство ему небесное. А симпатичная — прямо киноактриса! И откуда такие берутся? Кроткая, кажется, вот-вот заплачет… Так и хочется пожалеть, приголубить. Светлана Викторовна, Света, Светочка! Очень она приглянулась. «Раз бабами стал интересоваться, значит — отлегло, — усмехнулся Грущев. — Значит, потеряли менты след, А бабенку эту нужно держать на примете. Обязательно. На всякий случай. Место тихое, можно сто лет прожить и никто про тебя не спросит, никто не поинтересуется…»

Он быстро, но тщательно побрился, оделся, взял ключи и авоську и вышел на лестничную площадку, собираясь сходить в магазин. Подергал за ручку, проверяя, защелкнулся ли замок, и вдруг дверь напротив открылась и кто-то поманил пальцем из коридорной полутьмы. Человека не было видно, только кисть руки и длинный костистый палец. У Грущева похолодела спина, и он, не отдавая себе отчета, словно загипнотизированный, шагнул в коридор. Дверь за ним захлопнулась, и мрачный голос сказал:

— Пройдите!

«Как узнали где я? Как выследили?» — мучился он в догадках, пока делал несколько шагов по коридору. Вошел в давно не убираемую комнату.

— Садитесь!

Грущев обернулся. Тип, заросший недельной щетиной, красными похмельными глазами смотрел на него. И захотелось шмякнуть ему по роже, пусть не кулаком, авоськой… Облегченно вздохнув, Грущев уже твердым шагом прошел в конец комнаты и сел на стул. Ему стало весело. «Ну, устрою я тебе сейчас концерт, ханыжка!»

— Извини, браток, — начал незнакомец своим мрачным голосом. — Уже несколько дней я тебя наблюдаю. Вижу, человек ты здесь новый и по лицу — порядочный. Просьба у меня, помоги, — он зашмыгал носом и сел у двери прямо на пол. «Сейчас денег будет просить на опохмелку…» — понял Грущев.

— К нашим, к кому не обращусь, — не верят. Смеются. Но хоть ты поверь. Сейчас я тебе покажу. — Он тяжело поднялся, открыл дверь кладовки, вытащил оттуда большую спортивную сумку, расстегнул и перевернул. Из нее на пол плюхнулись пачки денег.

Грущев остолбенел.

— Забери их у меня, — незнакомец пнул кучу. — Погибаю через них. Забери, будь другом…

— Откуда они у тебя… э-э-э, не знаю, как зовут? — наконец овладел собой Грущев.

— Иван. Зови просто — Иван. Грабанул тут я одних спекулянтов — узбеков. Яблоками торговали. Обозлили они меня. Да, не впрок пошли эти деньги. Запил я по-черному. И раньше бывало. Но не так. Попьешь маленько и на работу… Как все. А тут каждый день, с самого утра. И остановиться не могу. А сжечь жалко, — он опять пнул кучу.

— В милицию отнеси. Сдай, — осмелел Грущев:

— Не-е, — протянул уныло тот. — Не могу я так.

— Боишься?

— Чего мне бояться? Обидно — опять их вернут кровопийцам… Ведь как ни пойду на базар — их целые орды, ухмыляются нагло… Забери хоть половину… Сжалься. Ведь пропадаю… — Он шел за Грушевым до самой двери и тянул свое: — Возьми, возьми…

Нужно мотать отсюда и побыстрее. Сейчас же! Наверняка за этим алкашом милиция следит. Он же говорил, что не к одному обращался, не одному предлагал… А если придут, то обязательно поинтересуются и Грущевым — почему здесь? Откуда?

Он заскочил в квартиру, схватил саквояж, и таким маленьким, таким легким он ему показался. Выскочил на лестничную площадку и, бросаясь словно в омут, кинулся вниз по лестнице. Опустил ключи от квартиры в почтовый ящик. Вышел на улицу. Огляделся — ничего подозрительного. И заторопился в метро. Там можно запутать следы.

Грущев поплутал в метро на всякий случай. Потом купил шампанского и коньяка. Мысль, что он нигде и никому не нужен, преследовала его до самой станции. Выйдя на перрон, глянул на часы, была половина третьего. Времени уйма. Пока Светлана Викторовна работу закончит, пока доедет… Может, еще куда зайдет…

И от нечего делать он углубился в березовую рощу, с удивлением поглядывая на белоснежные стволы, на зеленые листья с мягкой желтизной… «Черт те что, лето проходит, а я в лесу ни разу не был… Вот жизнь дурацкая!» — эта мысль еще прибавила горечи.

Вышел на уютную полянку, снял пиджак, выбрал место почище от туристского мусора, постелил пиджак и лег. Саквояж поставил под голову. Но он был слишком высок и жесток, ломило шею. Пришлось поставить рядом, слева, и мертвой хваткой вцепиться в ручку. Здесь была вся его жизнь, итог его жизни и взять саквояж можно было только с ним — с Грущевым.

От земли пахло нагретой зеленью, а небо такое голубое, такое безбрежное, словно море в его родном Геленджике. И в этом море высоко-высоко лодочкой плавал коршун. И причудилась явь, что опять он мальчишка, что живет он там же — в старом кирпичном доме, на первом этаже, в большой квадратной комнате. И матери его, вечно загруженной общественной работой, нет дома. Где-то бегает по своим профсоюзным делам. А на улице ждет братва, потому что на пляж привезли такое редкое и такое сладкое в те послевоенные годы мороженое. А денег достать не может никто кроме Афоньки. И он старается… Подобранным ключом открывает верхний ящик комода, где мать хранит общественные деньги, и только берет из пачки несколько бумажек, как левое ухо режет нестерпимой болью, так режет, что он кричит.

— Ах, паскудник! — говорит кто-то голосом соседки, тети Глаши. И, выворачивая ухо, тянет в сторону. — Ну-ка, пойдем со мной!

Боль такая нестерпимая, что он пошел за болью. Пошел неудобно согнувшись, чтобы как-то ослабить ее. Но боль не ослабевала, он закричал и… проснулся. Схватился за ухо. Боль была, но не такая уж сильная. Поднес руку к глазам, между пальцев торчал большой рыжий муравей.

Грущев выругался вслух. Тряхнул головой. Сердце билось учащенно, а в душе такая безысходность, хоть вешайся.

Медленно поднявшись, он встряхнул пиджак, взял саквояж и побрел.

Дальше все произошло, как он и предполагал. Полседьмого Света вышла из электрички и направилась было домой, но он встал на ее пути:

— Здравствуйте, именинница! Уже и не узнаете?

Она тихо ахнула, заулыбалась, взяла его под руку. Потом они зашли в кафе, поужинали. Грущев видел в ее глазах радостный свет. И ему казалось, что он в жизни не встречал женщины более беззащитной, более симпатичной.

Ночью Грущева разбудила тревога. Было тихо. Рядом, удобно положив руку под щеку, спала Света. Что же встревожило его? И вдруг мигающий свет резанул по глазам: «Милиция!»

Он вскочил. Мигалка работала совсем рядом. «Все! Конец!» Он взялся за брюки, бросил. Схватил саквояж и заскочил в туалет. Выхватил пачку сотенных, засунул ее в унитаз, вторую… Третья не лезла. «Стоп!» — прикрикнул он на себя и вытер рукой со лба пот. — Стоп! Чего это я… Несколько минуту меня есть. На веранду. Нет, на чердак! Пока откроют… Я в сад… А там посмотрим!» — он повернулся.

— Что ты делаешь, Котик? Зачем прячешь деньги? — Света стояла в дверях, придерживая рукой полу халатика.

— Милиция! — прошипел Грущев.

— Где?

— Вон подъехали.

— Где, Котик?

— Мигалка! Видишь…

— Глупый, — Света неожиданно сильными руками отодвинула его, достала из унитаза пачки денег. Встряхнула. — Глупый, разве можно так волноваться из-за пустяков?! — и пошла в комнату. Халатик плотно облегал ее точеную фигурку. — Здесь, рядом с нами станция скорой помощи. Так что привыкай. А хочешь, переедем от этих мигалок, чтобы тебя не раздражали. С такими деньгами все можно.

Она разорвала обертки и тремя дорожками аккуратно разложила купюры на диване.

— Пусть сохнут, — повернулась она к Грущеву. — Тебе будет хорошо со мной, если будешь слушаться, — и взглянула на него кроткими невинными глазами. — Ну, иди ко мне. Иди же!

«Кажется, тут я влип!» — холодея, подумал Грущев. И опять будто резанула ухо страшная боль. И он пошел, потому что больше идти ему было некуда…

Света быстро уснула, а Грущев не спал. Он повернулся к ней спиной и лежал с закрытыми глазами. «Нужно линять… Поулыбаться, поцеловать, когда пойдет на работу. А затем…» — он вдруг почувствовал за собой осторожное шевеление. На нем поправили одеяло… «Она не спала! Интересно… Что дальше?» — он равномерно сопел и представлял, как медленно поднимается Света, как перелезает через… конечно, через спинку, не через него же… Теперь можно открыть глаза…

Света накинула халатик, поверх него плащ и, воровато поглядывая на Грущева, ловко собрала сотенные с дивана, вытащила из-под койки саквояж. «Ну, сука! — задохнулся от ярости Грущев. — Теперь молись… — но тут же спохватился. — Зачем? С деньгами она меня одного дома не оставит. Понимает, что смоюсь… Так еще лучше. Выслежу… Запрячет она деньги, уйдет на работу, а я за саквояж и — тю-тю! Без шума, без скандала…»

Он дождался, когда скрипнула дверь, и по-кошачьи, неслышно выбежал на веранду. Света шла торопливо по садовой дорожке. И вдруг Грущева бросило в жар — какая-то тень метнулась за ней следом. Он выскочил на крыльцо, хотел крикнуть, но слова застряли в горле.

— Вы забыли шляпу, гражданин Грущев, — кто-то прошептал чуть слышно.

К окрику, к борьбе Грущев был готов, он воспитал в себе мгновенную реакцию на все эти милицейские штучки, но шепот… На какое-то мгновение он растерялся и двое взяли его за руки.

— Волга, я — Обь. Все в порядке. Машину к подъезду, — опять прошептал тот, что был справа.

Через минуту фары осветили Свету с саквояжем. Ее вел под руку незнакомый парень, Света вырывалась, но парень держал крепко. Серая «Волга» неслышно остановилась у крыльца.

— Пройдем в комнаты, — опять шепот!

— Какого черта вы шепчетесь? Кто вы? — закричал Грущев.

Вспыхнул свет на веранде, и Грущев узнал оперуполномоченного ОБХСС Спирина.

— Узнали?! — прошептал Спирин. — Представляться не нужно? А это мои коллеги из московской милиции, — показал он широким жестом.

— Перестаньте шептаться, ну пожалуйста, — тоже шепотом, чуть не плача, попросил Грущев. Шепот действовал ему на нервы.

— Не могу. От волнения горло перехватило… — пояснил Спирин.

— Издеваешься, мент! — рванулся было Грущев, но, вспомнив про саквояж у Светы, остановился. — Этот саквояж не мой. И деньги в нем не мои. Не докажете…

— Не нервничайте, гражданин Грущев. Сейчас не это главное. Вы просто не представляете, как я рад встрече с вами, честное слово, — ласково улыбаясь, прошептал Спирин.

И это была правда.

с. Рыбное, 1983 г.