Вот уже несколько недель Арипов Хаким мрачен. И есть отчего. После того, как он глупо, как последний паршивый баран, попался какому-то дураку — Ивану, он никак не может обрести равновесие. Жалко денег? Жалко. 128 тысяч 536 рублей. Правда, деньги эти почти все колхозные. А 18 тысяч очень жалко. Так жалко, что плакать хочется.

И как Хаким опростоволосился?! Да, он этих Иванов десятками, сотнями обводил вокруг пальца каждый день, аллах свидетель. А тут и аллах не помог, дал милиция ни к черту… Фамилию им подавай…

Если бы Хаким знал фамилию шофера-перегонщика, его адрес, где родился… Тогда бы ни милиции, ни аллаха не нужно. Аллах? Почему он не лишил Ивана лисьего рассудка, не оторвал ему козлиные ноги, не выколол рыбьи глаза, не разорвал шакалье сердце?.. Так опозорить Хакима.

Правда, аллах все-таки смилостивился на немного, на зернышко риса — Иван бросил автомашину на дороге. И документы на нее были не в сумке, а у Хакима в кармане пиджака.

Когда домой вернулись — что было! Из-за этих 110 тысяч 536 рублей, пусть они поносом станут в ишачьем желудке, пусть загорятся в доме неверного и сожгут и дом, и жену, и детей, и мать, и отца Ивана, и мать, и отца жены его, и бабку, и прабабку, и деда, и прадеда… Пусть в могиле сгорят они, пусть никогда, ни в каком виде не появятся больше на свет…

Немного успокоенный этими страшными проклятиями, Хаким двинулся из-за прилавка, сказав на ходу:

— Абрахим, я сейчас приду.

— Хаким-ага, боюсь я один, — заныл тот.

— Сказал — сейчас приду, значит приду! — прикрикнул Хаким и нарочито медленно направился к общественному туалету, а злоба с новой силой вспыхнула, теперь уже на младшего брата. В него никто пальцем не ткнет, в след не плюнет. Все это предназначается старшему брату. Хотя виноват как раз Абрахим. Почему плохо толкал машину? Почему не толкнул так, чтобы Хакиму не пришлось вылазить. Тогда бы ничего не случилось. А уж если не можешь толкнуть, если аллах лишил тебя мужской силы, то хотя бы сумку захватил с собой! Хаким аж задрожал от злости и повернул к галантерейному киоску. Но тот неожиданно оказался закрыт. Правда, ставни были не заперты — значит, хозяйка где-то неподалеку…

Хаким облокотился на прилавок и задумался. Нет, не о тех злосчастных 110 тысячах, потому как скостил ему колхоз. Да и пусть попробовали бы… Ведь председатель колхоза — двоюродный дядя Хакима по матери. Не очень чтобы хороший человек, говорит: «Плати любую половину». Очень смешно — любую половину. Как будто не все равно. Одно большое несчастное число разделил на два еще более несчастных. Нет, Хаким не такой жадный, как дядя, — заплатил 56 тысяч, пусть оторвал от сердца кусок, но и гордость свою показал…

Конечно, нашлись такие, что открыли рты и стали возмущаться. Ну чего, кажется, надо?! Не трогает Хаким никого, даже дома редко бывает — все одно орут. В глаза тычут — спекулянт, бездельник! Бездельник?! Ночами не спит Хаким, вон какие ящики ворочает, а с таким помощником, как Абрахим, скоро в трубу вылетит. Бездельник! Нет, не жалеют люди друг друга. В родном кишлаке наберется с десяток таких людей, как Хаким, а все их не любят, стараются как-то укусить. Почему? Завидуют. Взялись бы сами торговать. Не все, конечно, всем нельзя, потому как тогда торговать нечем будет.

Хаким подергал двери киоска, постучал на всякий случай и, заложив руки за спину, стал нервно вышагивать от рыночной ограды до киоска и обратно. Был он среднего роста, лицо смуглое, с большими карими глазами. Одет добротно, не в пример некоторым, что ходят по рынку в старье. Новая японская куртка на плече белела известкой, на рубашке не было пуговицы, модные туфли не чистились с момента покупки. Все это говорило об отсутствии постоянной женской заботы.

Давно Хаким бродит по стране. Хотя считается примерным семьянином — дома пятеро детей, жена, дом просторный, живут в достатке. И неплохим колхозником числится — всегда у него выработан минимум трудодней, иначе бы ему не давали справки. Правда, этот минимум вырабатывают жена и дети, но он же глава семьи. Нет, жена и дети не гнут спины на полях колхоза под палящим солнцем, не надо упрекать Хакима. Летом колхоз раздает всем желающим гусениц тутового шелкопряда. Два месяца тяжелой работы — постоянного, круглосуточного кормления их ветвями шелковицы, пока гусеницы не превратятся в коконы, и Хакиму опять беспрепятственно выдают справки для поездки по рынкам.

Другие тоже приспосабливаются — кто наличными за справки платит, кто по чужим справкам ездит. Шестьдесят человек фруктами торгуют на этом рынке. И не какие-то инвалиды, все мужчины в расцвете сил. А что, нельзя торговать? Настоящий мужчина должен быть или начальником, или иметь свое дело — товар, деньги, рынок, где его знают и примут. Тут от директора рынка много зависит, надо благодарить его как следует, не жадничать… Кто директора упрекнет в том, что фруктами торгуют на рынке? Люди благодарны за это. Где бы они доставали яблоки ребенку или в больницу? Где? В магазине? Ха! Ха-ха-ха! Ну и что, если в южных областях и краях фрукты пропадают, гниют тысячами тонн… Их довезти сюда нужно. Потому и пропадают, что нет там деловых людей. Хаким большую пользу людям приносит. Только не понимают они этого. Не понимают.

Тот же Алим Хакошев. В школе вместе учились, вместе двойки получали. А теперь — секретарь парткома колхоза. Как встретит, так сразу: «Когда работать будешь?!» Сказал ему Хаким: «Вместо тебя не могу пойти, еще беспартийный я». Секретарь парткома, подумаешь… Ну, и командовал бы своими членскими взносами, зачем в дела колхозные лезть? Не иначе как на дядино место метит. Не выйдет! Потому что родственники наши и повыше есть.

Секретарь парткома, а грубый какой. «Не позволю, — кричит, — жуликов покрывать!»

Это Хаким Арипов — жулик?! И как такой язык во рту помещается? Как только зубы его терпят? Этим языком асфальт на дороге лизать…

И вот из-за такого ничтожества пришлось выложить Хакиму 56 тысяч. Потому что понимает: не было бы Хакошева, простил бы ему дядя все. И почему он не ударил в детстве камешком по голове этого Алима?

О аллах! Только тебе доподлинно известно, как тяжело живется бедному дехканину. 56 тысяч бросил Хаким на ветер, в угоду одному только человеку. Ну ладно, если бы он себе их взял. А то как собака на сене. Правда, 55 тысяч заплатил Абрахим. Но он-то и виноват во всем. Хаким пожалел: дал взаймы 25 тысяч из тех сорока, что за машину получил. Ничего. Надо пожалеть младшего брата. Все-таки родня. Потом вдвое возьмем…

Но не это больше всего тревожит Хакима. Нельзя теперь виноград брать из колхозного виноградника. До чего додумались — забор нагородили, сторожа поставили. И все этот Хакошев! Нет, сторож и раньше был. Почему не было? Дядя порядок любит. Все, как у людей. Но тогда сторож был племянник троюродного брата жены дяди. Очень уважаемый человек. И дело знал. Придешь, бывало, в чайхану, подойдешь, поклонишься — мол, так и так, Карым-ага достопочтенный, да продлятся до бесконечности твои золотые годы, разреши для больной жены взять немного винограда?

Нахмурится Карым-ага, глянет, словно шампуром ткнет, и скажет: «Только ради больного разрешаю, — и добавит: — Вечером я дома буду…»

Какой человек был! А теперь без работы пропадает. Безработный, как в каких-то Америках. Сидит в той же чайхане, на том же самом месте, а уже и положение не то, и уважение.

Поставили сторожем совсем незнакомого человека, совсем из другого кишлака. Что же это, неужели из своих достойного не нашли? Да еще какого-то ненормального — непьющий он. И с ружьем ходит. Это в наше время? Дикость какая…

Попробовал один раз Хаким силой к нему подойти, Абрахима вперед послал, так тот, нет — не Абрахим, сторож стрелять стал. Прямо как на войне. Абрахим сразу упал на землю, за него не спрячешься. Хорошо — в воздух, а если бы… Зачем тогда Хакиму виноград?

Рассердился Хаким и на дядю, и на всех, собрался и уехал из родного кишлака. Подождет немного. Должно все стать на свои места. Для чего тогда Советская власть?

Приехал в этот город и тут неладно. Нина с работы уволилась, а товара нет. Торговать нечем. Так бы ее никто не тронул — родит скоро. И от этого у нее, наверное, плохо с головой — ругается, плачет, с квартиры гонит. И из-за чего? Из-за пустяка — привел он к себе в комнату женщину, продавщицу вот этого галантерейного киоска. Просто поговорить, а Нина в крик. Нехорошие слова говорить стала. Конечно, эта женщина — не Нина, и не такая красивая, и не такая пышная, но раз нет весенней травы, приходится жевать сухое сено. Зато с кем она его познакомила! О аллах! Только в твоем райском саду есть такие женщины. Да еще директор магазина.

Сорок ящиков венгерских яблок взял у нее Хаким. А то совсем торговать нечем стало. По пятьдесят копеек за килограмм взяла она с него лишнего. Ну и что? На нее глянешь — по пятьдесят пять отдашь, не жалко. Все равно Абрахиму сказал, что по рублю переплатил. Тому что? Тому все равно.

Эх, хорошо быть младшим братом. Ни забот тебе, ни хлопот… Милиции только сильно боится. А не понимает того, что никогда милиции не додуматься до венгерских яблок. Вон сколько человек торгует. Два ряда, да в каждом ряду человек по тридцать. Что, милиция у каждого яблоки пробовать будет? Оскомину набьет…

Ничего, еще день-два и Хаким опять увидит директора магазина. Ай, какой мудрый Хаким, что не взял сразу сто ящиков яблок. Ах, какой глупый Хаким — зачем по 10 ящиков не брал? То бы уже три раза видел ее. И зовут как — Элла. Элла!

Он вернулся за прилавок и строго глянул на Абрахима:

— Сколько наторговал?

— Совсем плохо берут, — стал оправдываться тот. — Может, не по четыре рубля продавать, а по три?

— Без тебя знаю! Лучше бы тогда сумку стерег…

— Прости, Хаким-ага, не хотел я тебя обидеть, — стал извиняться Абрахим. — Я хотел сказать тебе, нужно быстрее продать…

— Почему дрожишь, как овечий курдюк? Почему бледнеешь, словно узбечка, согрешившая с неверным? Иди, не задерживайся, в то место, где и бедняк, и богатый без штанов сидят. Подумай — можно ли перечить старшему брату?

— Не хочу я туда, Хаким-ага. Время еще не подошло.

— А я сказал — иди! — грозно прикрикнул Хаким и проводил его суровым взглядом.

Не прошло и несколько минут, как Абрахим опять стоял у прилавка.

— Хаким-ага, прости меня, — зашептал он, проглатывая слова и трясясь от страха.

— Чего тебе?

— Сюда идет милиция.

— Какая милиция?

— Наш участковый, весь нарядный, с медалями. И еще один, который из ОБХСС.

— Куда идут?

— Мимо мясного корпуса, к нам.

— Раз участковый в парадной форме и с медалями, значит идет он на собрание какое, или на праздник… Понял, ишачья требуха? Слушай, что тебе говорит старший брат! И не позорь меня, — зашипел Хаким. — Иди отсюда, иначе я побью тебя…

Абрахим, понуря голову, зашагал прочь, под язвительный смех соседей.

Хаким гордо стоял за прилавком, чувствуя себя в центре внимания. Но тревога передалась и ему. И он нет-нет, да поглядывал в сторону мясного корпуса.

И вот они появились — участковый с тремя медалями на груди, за ним человек в штатском, о котором все говорили, что он работник ОБХСС. Они скоро и небрежно проверяли документы у продавцов. И эта небрежность больше всего насторожила Хакима. «О аллах! — мысленно воскликнул он. — Пронеси их мимо меня. Или сделай меня невидимым. Клянусь, как только верну деньги, украденные у меня Иваном, сразу же отойду от дел…» — и забормотал молитву.

Не успел он ее кончить, а участковый уже протягивал руку за документами. Хаким молча отдал паспорт, справку и уже готов был вздохнуть с облегчением, как вдруг разверзлась земля:

— Гражданин Арипов, вы арестованы! — Приложив руку к козырьку, сказал участковый.

Хаким молчал. Сколько он себя помнит, сколько ездил по городам, продавал фрукты и свои, и большей частью не свои, и никогда не было такого. Не может этого случиться и сейчас. Не может! О аллах, где ты?

Хаким нервно перекладывал яблоки на прилавке, потом словно очнулся:

— Сколько? — спросил тихо, в упор глядя на участкового.

— Что? — не понял тот.

— Денег сколько надо? — но видя, как участковый оборачивается ко второму, понял, что и тут не попал, поэтому закричал громко, на весь базар: — За что арестовывать честного человека?! Не имеете права! Я буду жаловаться. У меня жена: мать-героиня и… пятеро детей… Я буду жаловаться!

— Это ваше право, — спокойно, сказал тот, второй, в штатском. — А сейчас мы пойдем в запас, где хранятся ваши яблоки. Нет-нет, вместе с вами.

И Хаким понял, что пропал. Ведь он только сорвал с ящиков этикетки, а упаковка так и осталась… Что же придумать? Как спастись? Хаким повел глазами по собравшейся толпе, увидел испуганное лицо Абрахима и решился:

— Это не мои яблоки! Я только торгую. Это яблоки моего младшего брата Абрахима Арипова. Вот он! Берите его! — и указал пальцем.