Жизнь ждет тебя не сахарная, ой, не сахарная... Только ровное веселие души поможет снести ее удары...

Ирина Сергиевская. ФЛЕЙТИСТ

Довольно и беглого взгляда:

Воссел — вы узнали без слов —

Средь зелени Летнего сада

Отлитый из бронзы Крылов.

Владимир Бенедиктов.

Несколько слов о Крылове

В первом часу пополудни, по заведенному порядку le tour imperial^{38}, Александр I вышел из Зимнего дворца на Дворцовую набережную и направился к Летнему саду. Несмотря на холодный осенний день, государь был в сюртуке тонкого сукна и треугольной шляпе с султаном, не защищавшей от ветра ни ушей, ни затылка. Он шел размеренно, чуть сутулясь, и серебряные эполеты колыхались в такт шагам. Обычный маршрут царя был до Прачечного моста у слияния Фонтанки с Невой, далее Его величество поворачивал по Фонтанке направо, доходил до Аничкова моста и по Невскому проспекту возвращался назад. Регулярная le tour imperial ничем не отличалась от взятой петербуржцами привычки фланировать всякий день и при любой погоде.

С запястья правой руки Александра свисал на витом шнурке лорнет, который он то и дело прикладывал к близоруким глазам и направлял на прохожих. Но на пути царя попадались немногие — не все, но большинство предпочитали в эти часы иные улицы. Александру это было неприятно. Человек деликатный, он вовсе не ставил целью распугать других гуляющих, и потому с теми, кто шел навстречу, замирал и кланялся при его приближении, царь был особенно приветлив. Одним он просто улыбался, с другими останавливался и говорил любезности.

Государь уже почти замкнул круг, когда на углу Невского и Большой Морской увидел плотную фигуру баснописца Крылова. Иван Андреевич, еще не оправившийся после тяжелого паралича, сковавшего зимой всю левую половину тела, продвигался неторопливо, чуть приволакивая ногу. Смотрел он куда-то в сторону, и Александр невольно замедлил шаг, чтобы вдруг не оказаться прямо перед Крыловым и не поставить того в неловкое положение. Наконец баснописец заметил императора, стащил с головы засаленный цилиндр и поклонился. Александр приветливо улыбнулся:

— Как здоровье, Иван Андреевич? Рад, что ты пошел на поправку.

— С Божьей помощью, Ваше величество.

— Давно мы с тобой не виделись.

— Давненько, Ваше величество, давненько, а ведь, кажись, соседи.

Император снова улыбнулся: в устах кого-нибудь другого сказанное прозвучало бы непозволительной дерзостью, но Крылову спускалось все. Когда его репутация чудака вступала в противоречие с придворным этикетом, отступать приходилось этикету, и царская семья принимала условия игры. Даже если Крылов переигрывал, как это было сейчас или, к примеру, когда он явился в рваных сапогах пред очи вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

— Что ж, заходи в гости, если мимо Зимнего дворца проходить будешь. — поддержал шутку Крылова император, качнул султаном и продолжил свой путь.

Крылов же пересек Невский проспект напротив Казанского собора и направился в сторону Публичной библиотеки, где работал уже почти одиннадцать лет и имел казенную квартиру из трех комнат.

Крылову шел пятьдесят пятый год. В последние четыре года он не написал ни строки, но все равно был знаменит, обласкан властью, любим публикой. Прошедшая болезнь наглядно продемонстрировала это: о его здоровье справлялись с равным участием высшая знать и простолюдины, император присылал своего лекаря, а Мария Федоровна учредила над ним опеку и, как только он поднялся на ноги, пригласила пожить при себе в Павловске. Чрезмерной благодарности, однако, Крылов не испытывал и с удовольствием узнал об эпиграмме Кондратия Рылеева на власть предержащих:

Хотя он-то как раз вниманием обделен не был — тут Рылеев палку перегнул. Но приятно было, что в символы обиженных талантов избран именно он; к многочисленным историям о нем, похоже, прибавлялась еще одна.

Легенды и анекдоты о себе Крылов коллекционировал и по возможности умножал их число. Сие не означало желания заретушировать свой истинный образ. Маска чудака — объедалы, грязнули и сони, — надетая им когда-то в молодости, давно превратилась во вторую натуру и затмила натуру первую. Она пришлась как нельзя впору: с детских лет Крылов был ленив, неумерен в еде и неряшлив; в принятую роль он вошел без труда — для соответствия ей оказалось достаточным делать то, что доставляло удовольствие, и вовсе не делать того, что удовольствия не доставляло.

За всем этим удобно прятался неизменный ироник: в последние годы иронику с его острым умом жилось уютно как никогда. Подобно чертику из табакерки выскакивал он в нужный момент, чтобы немедля спрятаться снова, и окружающим оставалось с недоумением взирать на его оболочку — тучного широкоплечего человека, которому неохота даже повернуть шею с тяжелой, будто из камня высеченной, головой. Впрочем, при виде еды человек оживлялся и хоть кого мог привести в трепет количеством съеденного. Только его лень могла соперничать с его обжорством, что дало однажды иронику повод сказать замечательную фразу: «Так ленился, что поросенка под хреном есть не стал». Справедливости ради заметим, что эти слова были произнесены после того, как оболочка ироника последовательно употребила две тарелки стерляжьей ухи с расстегаями, горку кулебяк, гуся с груздями, парочку телячьих отбивных гигантских размеров, изрядный кусок страсбургского пирога и грудку жареной индейки, которую ироник любовно называл жар-птицей; все это сопровождалось маринованными огурчиками, мочеными сливами и яблоками.

Болезнь, однако, внесла изменения в рацион Крылова: врачи запретили перегружать желудок и с самой зимы, как приключилось несчастье, он, по собственным словам, «голодал». Голод выражался в ограничениях по части мучного и жирного; приходилось все больше налегать на овощи и молочное. Но много ли толку от овощей? К тому же при такой диете в животе постоянно бурлило и переливалось. Поэтому, как только здоровье пошло на поправку, Крылов велел кухарке раз в неделю готовить «нормальный» стол и брал реванш за переносимые в остальные шесть дней страдания. Аккурат сегодня был день с «нормальным» столом: в утвержденное им с вечера меню вошли борщ с уткой, пшенная запеканка с луком и свиным салом, гусиная печенка в имбирном соусе и пряженые пирожки с мясом, капустой и рублеными яйцами, а на сладкое кисель и засахаренные сливы. В предвкушении обеда Крылов невольно ускорил шаг, отчего нога стала приволакиваться еще заметнее.

В прихожей он с удовольствием принюхался к запаху пирожков, скинул с плеч верхнее платье, не особо заботясь, попадет оно на руки слуге или окажется на полу, и направился в комнаты. На пороге гостиной остановился, хлопнул в ладоши и закричал весело:

— Кыш, кыш!

Прямо из-под его ног, с ковра английской работы, за который когда-то были плачены бешеные деньги, вспорхнули испуганно несколько голубей и забились под потолком. Окна квартиры выходили на Гостиный двор, чьи чердаки и крыши служили голубиным жилищем, и Крылов, выходя из дому, намеренно оставлял открытой форточку и рассыпал по полу овес. То-то же приходили в изумление гости, когда оказывались среди трепещущих крыльев. Но голубями поводы к изумлению не заканчивались. Как-то Крылову пришло в голову украсить квартиру деревьями, и сейчас на ковре, у окон, вокруг стола, между креслами и диваном, вплотную к великолепной гамбсовской горке красного дерева, уставленной дорогим фарфором, и даже подле его собственного портрета в тяжелой золоченой раме громоздились кадки — с деревьями лимонными, лавровыми, миртовыми, померанцевыми и прочими, названий которых Крылов не знал. Половина деревьев без должного полива и ухода засохла и годилась единственно для того, чтобы на них дремали прижившиеся в комнате птицы. Одинокий лимон, сиротливо желтевший среди стволов и чахлых листьев, лишь подчеркивал картину общего запустения.

Полетав немного, голуби вернулись на ковер и устроили склоку, а Крылов бочком, не желая мешать им, пробрался между кадками к столу и крикнул, чтобы подавали обед.

— Неси все сразу, голубчик, — сказал он слуге, явившемуся со скатертью и столовым прибором. — Поставь передо мной и отдыхай иди. Я сам управлюсь.

После этого замер и, пока слуга, сделав несколько зяходов, не удалился окончательно, ни разу не шевельнулся. Потом подождал еще немного, чтобы успокоились возмущенные хождением слуги голуби, и тем временем внимательно, словно полководец поле предстоящей битвы, оглядел стол, заправил за ворот салфетку, смахнул с суповой тарелки птичий пух и потянулся к половнику.

— Приятного аппетита, Иван Андреевич! — произнесли у него над самым ухом с несомненным восточным акцентом.

Крылов замер на мгновение, но головы на голос не повернул; взял-таки половник, налил борща по самый край, придвинул блюдо с нарезанной на крупные куски уткой и только после этого ответил:

— Спасибо, Маликульмульк. — Он поднес ложку с борщом ко рту. — Вот уж не ждал... Отменный борщок, Маликульмульк, готовит моя кухарка. Присоединись ко мне, сделай милость, не побрезгуй.

Случился небольшой сквозняк, лишний раз всколыхнувший голубиные перышки, и перед Крыловым материализовался человек в дорогой чалме и расшитом серебряными звездами халате, который украшал пояс с двенадцатью знаками зодиака. Он вольготно развалился в воздухе, между верхушками двух померанцевых деревьев, так, словно под ним было мягкое кресло, пригладил седую бороду и весьма доброжелательно уставился на Крылова.

— Неужели ты забыл, Иван Андреевич, что я питаюсь исключительно нектаром и лунным сиянием? — сказал он со смехом, как будто раскачиваясь на невидимых подушках.

— Да уж... — Крылов покачал головой. — Ты не против, если я продолжу трапезу? Оголодал очень.

— Конечно, конечно... — Маликульмульк перестал раскачиваться и принял такую позу, как если бы лежал на диване, опираясь на локоть. — Как живешь-можешь, Иван Андреевич?

Крылов как раз занял рот здоровенным куском утятины и вместо ответа замахал руками; сей жест при желают можно было понимать, как угодно. Но Маликульмульк переспрашивать не стал и сказал:

— Сколько же мы знакомы с тобой, Иван Андреевич?

Это был не вопрос, а скорое размышление вслух, вводное предложение, которое лишь предваряет разговор и ответа не требует, но Крылов уже проглотил утятину и посчитал невежливым промолчать.

— Повстречались мы в одна тысяча семьсот восемьдесят первом году. Мне накануне тринадцать стукнуло, — сказал он и потянулся за пирожком. — Значит, знакомство наше длится уже больше сорока лет.

— Здорово ты тогда напугался! — рассыпался Маликульмульк дробным смехом.

— Еще бы! — Крылов отправил в рот пирожок и заел его борщом, уронив на салфетку янтарно-красные капли. — Сидит себе мальчик, пишет потехи ради перевернутые свои имя и фамилию, а потом читает это вслух...

— Нави Волырк, — вставил Маликульмульк с видимым удовольствием.

— Именно!.. — Крылов взял следующий пирожок, положил на него кусочек утиной грудки, украсил это сооружение соленым огурчиком и положил в рот. — М-м... хорошо. Ах, дорогой мой Маликульмульк, как хорошо. Жаль, что ты лишен возможности ощутить прелесть вкуса...

— Что поделаешь... — развел Маликульмульк руками. — А ты, Иван Андреевич, не меняешься! Аппетит твой по-прежнему замечателен, и это радует. Помнится, сорок лет назад ты был способен в один присест уничтожить... Но я не буду вслух называть это животное, столь противное религии, в лоне которой я получил воспитание.

— Назови его, любезный Маликульмульк, белым бараном, — посоветовал Крылов и потянулся за половником, чтобы налить вторую тарелку борща.

— Хорошо, пусть будет белый баран, — согласился Маликульмульк. — В те годы белый баран был на вашем домашнем столе редким гостем.

— Увы! Папенька умер, маменька осталась вовсе без средств, и мне, дворянину, пришлось идти в слуги... Ванюша, подай в гостиную чай... — передразнил Крылов давным-давно умершего Николая Петровича Львова, предводителя уездного дворянства в Торжке, в доме которого по бедности жил и прислуживал. — Но, скажу правды ради, хозяин мой был умнейший и добрейшей души человек. И когда я с испугу от твоего появления бежал в Петербург, он дал мне рекомендации...

— Нави Волырк! — хохотнул Маликульмульк.

— Вот как может повернуться судьба человека из-за какого-то на первый взгляд пустяка. Мальчик произносит задом наперед свои имя и фамилию, и в ответ на это в треске и пламени возникает некто, именующий себя арабским волшебником, и предлагает свою дружбу... — Крылов потянулся за пирожком.

— По молодости я любил эффекты, — скромно заметил Маликульмульк. — Однако я должен сделать тебе комплимент. Ты ненароком произнес слова заклинания и перепугался, что вполне объяснимо, но при этом все-таки запомнил, как вызвать меня в случае надобности. И главное, решился сделать это, когда жизнь приперла тебя к стенке.

— Ничего она тогда меня не приперла... — Крылов увеличил темп работы ложкой, в мгновение ока доел борщ, отодвинул пустую тарелку, взял другую и наполнил пшенной запеканкой. — Повторно вызвал я тебя исключительно из любопытства и по смелости характера.

— Согласен, согласен! — поспешно сказал Маликульмульк.

— Но не буду отрицать и того, что жилось мне непросто, — в ответ на покладистость Маликульмулька смягчился Крылов. Многое в моем поведении определяло болезненное самолюбие. Посуди сам: говорят в «Проказниках» я жестоко оскорбил драматурга Якова Борисовича Княжнина, выведя его в образе Рифмокрада... — Крылов взял еще пирожок. — Верно, оскорбил. Так ведь и заслужил он того. Учительство из него так и лезло. А что есть учительство, идущее от нечистоплотного сочинителя, ворующего целые сцены у Вольтера, Расина, Мольера и прочих? Такое учительство есть ложь. Граф Дмитрий Иванович Хвостов был дурной стихотворец, но про Княжнина сказал точно, без обиняков:

— Да к тому же, помнится, не только с Княжниным у тебя были дрязги, его жена тебя тоже сильно обидела, — добавил Маликульмульк.

— Было дело. Я переводил оперы с французского и итальянского. Скажу тебе честно, — Крылов взял утиный бок и принялся его глодать, — французский я знал с грехом пополам, а итальянского по сей день не знаю, но театральная дирекция приходила от моих переводов в восторг. Так вот, спрашивает меня Екатерина Александровна Княжнина, что я получаю за свои переводы. «Мне дали за них свободный вход в партер театра на рублевые места», — отвечаю. «И сколько же раз вы пользовались свободным входом?» — интересуется она. «Да раз пять», — говорю, не чуя подвоха. Тут она как рассмеется: «Хорош писатель за пять рублей!» Обидно, право. — Крылов бросил кости на блюдо и, не замечая, что салфетка выпала из-за ворота и лежит на коленях, провел жирной пятерней по белой манишке. — Расплатился со мной Княжнин за Рифмокрада изрядно: сделал все, чтобы отличить меня от театра. А театр значил для меня многое. Потому и вспомнил я заклинание, что надеялся с твоей помощью Княжину отомстить. Так мне обидно было, что все равно с чьей помощью, — я ведь чертом тебя посчитал, не поверил, что ты волшебник, да арабский к тому ж...

— Я бы сказал, что ты «Фауста» начитался, если б не знал, что Гете в те годы только подступал к своему творению.

— Русская жизнь такие сюжеты дает, что никакому «Фаусту» не угнаться.

— И все равно, Иван Андреевич! Эк, хватил: душу черту отдать ради мщения ненавистнику!

— Так не всю же, а только часть. Полагаю, сторговались бы, окажись ты чертом. И потом, рассуди здраво, какая корысть черту в моей душе? А если бы таковая нашлась, то разве была бы у черта надежда, что я его не надую? — дал знать о себе ироник, гнездившийся в Крылове.

— Выходит, немало я разочаровал тебя, что не оказался чертом, — сказал Маликульмульк. — Но ты молодцом держался, вида не подал.

— Да и ты не дал промаха. — Крылов посмотрел задумчиво на уменьшившуюся горку пирожков и взял еще один. — Не успел явиться, как сразу отвлек меня от черных мыслей. Твои рассказы о путешествиях подвластных тебе духов были упоительны. Многие из них я сразу запоминал наизусть...

— И не преминул воспользоваться своей хорошей памятью. Дело прошлое, но скажи: зачем тебе понадобилось издавать наши с тобой разговоры, вовсе не предназначенные для чужих ушей, да еще в форме моей переписки? Если не ошибаюсь, твое сочинение называлось «Почта духов, или Ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами»? Хоть бы имя мое настоящее скрыл — ох, и разозлился же я тогда!

— Но разве я что-нибудь из твоих слов переврал?

— Твое счастье, что ничего. Иначе пришлось бы тебе очень плохо. Я миролюбивый волшебник, но все имеет допустимые пределы.

— Раз, два, три, четыре... шесть... восемь, — сосчитал Крылов оставшиеся пирожки. — Переметнусь-ка я на время к гусиной печени... — Он нагрузил тарелку доверху печенью и прибавил сбоку пару ложек запеканки. — Видишь ли, любезный Маликульмульк, я ведь и во второе твое появление посчитал тебя чертом. Ты в столь ярких красках живописал ад, что я поневоле счел тебя очевидцем. Мне до сих трудно поверить, что все это было игрой веселого ума, поставившего целью не то запутать меня, не то развлечь, не то направить мои мысли по новому пути.

— Все предопределено свыше, и ты сказал «Нави Волырк» совсем неслучайно. Предопределена была, я полагаю, и моя роль: коль скоро ты вызвал меня, я оказался за тебя в ответе.

— Ты неплохо справился с ролью дядьки и воспитателя. Порой твои советы были бесценны. Если угодно, я напомню кое-какие из твоих тогдашних мыслей. Вот, к примеру: «Разум человеческий достоин более жалости нежели удивления». Теперь, пожив на свете, я понимаю, сколь эта мысль глубока. А как точен был твой комментарий к словам Ксеркса^{39}, который говорил о своем крайнем смущении перед краткостью человеческой жизни! Ты сказал на это...

— Я помню, что и как я сказал... — Маликульмульк закатил глаза и процитировал сам себя: — «К чему служат все труды, приемлемые сими несчастными? Вместо того чтобы наслаждаться немногими минутами своей жизни, над коими они суть совершенные властители, они изнуряют себя великими трудами, потеют и мучаются для приобретения благополучия, которого никогда они не увидят и кое совсем не для них предоставлено. Они тогда перестают существовать на сем свете, когда думают начинать только наслаждаться исполнением своих предприятий...» Жизнь, Иван Андреевич, не такая штука, чтобы ее откладывать на завтра. Вот что я хотел донести до тебя своими беседами, но успеха в тот раз не достиг. Ты был чрезмерно горячен и честолюбив, гордыня мешала тебе понять мои слова...

— Что было, то было, — вздохнул Крылов. — Печенка хороша, но все же, кажется, имбиря нужно чуток поменьше класть. Съем ка я еще пирожок, чтобы вкус имбирный перебить... Ты прав, Маликульмульк, до конца твои мысли я воспринял не сразу.

— Потому и пришлось тебе вызывать меня снова.

— Что делать — я не проникся твоими советами и поплатился за это. Ты исчез, отправился по своим кругосветным делам, а я продолжал в том же духе и успел многих, очень многих задеть и обратить в своих врагов. Дело дошло до того, что матушка-императрица Екатерина Алексеевна лично посоветовала мне отъехать в дальние края, хорошо хоть в Сибирь не упекла. Пришлось последовать совету и покинуть Петербург, а литературу на время пустить побоку. Представь себе, Маликульмульк, я так обнищал, что вынужден был добывать пропитание карточной игрой, и, замечу, у меня это неплохо получалось. Главное придать должную гибкость большому пальцу левой руки! Был момент, я сделался обладателем капитала в его десять тысяч рублей ассигнациями. Кто-то донес, меня немедля притянули за шулерство и, поскольку все происходило в Москве, потащили к московскому генерал-губернатору. К счастью, предупрежденный накануне, я успел в один вечер проиграть почти все и это помогло мне отбиться от обвинений — какой же шулер позволит себя разделать в пух и прах? С тех пор я стал осторожнее и так, выигрывая лишь помалу, дожил до известия о смерти императрицы. Грешен, Маликульмульк, ох как грешен! Знал, что новый государь Павел I склонен переменить многое, утверждаемое матерью, и увидел в грядущих перетрясках шанс для себя. Через князя Сергея Федоровича Голицына я нашел способ поднести царю трагедию «Клеопатра», написанную в прежние времена и лежавшую под спудом. Сюжет о древнеегипетской царице, погрязшей в разврате, прямо указывал на Екатерину. Увы, увы — я просчитался. Милостей от Его величества не просыпалось, но хорошо хоть глупая моя голова на плечах сохранилась... — Крылов потрогал свой широкий лоб, будто проверяя, точно ли голова на месте.

— Между прочим, — сказал Маликульмульк, — ты шел по стопам Дидро, который говорил, что у Екатерины чары Клеопатры. Правда, к этим чарам он еще приплетал душу Брута.

— Дидро-ведро, — неожиданно срифмовал Крылов. — Я о разврате близ трона писал, а хитрый француз мелким бисером рассыпался. Вот в чем разница. У Дидро императрица библиотеку купила и ему же подарила, да библиотекарем назначила при той библиотеке, заплатив жалованье за пятьдесят лет вперед. Было ему отчего ее восхвалять... - Крылов вздохнул. — Что-то я разговорился. Лучше помолчу малость и съем чего-нибудь.

— Нави Волырк! — громко произнес Маликульмульк и, вызвав недовольство голубей, перевернулся на другой бок теперь он оказался справа от Крылова. — Надежды твои на Павла не оправдались, ты ощутил себя в тупике и потому в третий раз произнес заклинание. Помнишь слова, с которыми я явился на твой зов?

— Помню, как сейчас. Ты сказал: «Смири гордыню, человек. Дабы получить успех в изучении мудрости, надлежит лучше быть зрителем, а не действующим лицом в тех комедиях, которые играются на земле». — Крылов подобрал на тарелке остатки печенки и отправил в рот.

— И на этот раз, мне кажется, ты прислушался к совету.

— Вместе с семейством князя Сергея Федоровича Голицына, в качестве его секретаря, я уехал в деревню. Приятным мое положение назвать было нельзя. Князь мне благоволил, но прочие считали нахлебником. В своем уничижении, следуя твоему совету, я не только не пытался возражать высокородным хозяевам, но даже побуждал их трунить над собою. Я вступил на путь юродства и обнаружил в положении шута особую прелесть.

— Не ты первый. Мир населен глупцами. Более того, разум всех знаменитых философов обязательно сопряжен с глупостью. А глупость шута, в пику их умствованиям, всегда есть оборотная сторона мудрости.

— Что до глупости, то она мне удавалась лучше всего, — сказал Крылов и отодвинул от себя тарелки, но тут же, упираясь большим животом в столешницу, потянулся за пирожком. — Раз, два, три, — сосчитал он оставшиеся на блюде. — Бог Троицу любит. Представь себе картину, Маликульмульк, я развлекал княжеское семейство игрой на скрипочке, такой маленькой-маленькой скрипочке величиной в ладошку, а они всерьез внимали моим звукам. А знаешь, как я у великой княгини Елены Павловны грацию Талию представлял? Вот умора!..

— Ты, с твоей комплекцией, Талию?

— Одетый в трико, с веночком роз на голове...

— Ну, хорош!

— Царская семья была в восторге.

— Нетрудно в это поверить. Это, как я разумею, было уже после четвертой — последней нашей встречи. Но я, дорогой Иван Андреевич, так и не взял в толк, зачем ты вызывал меня в четвертый раз. Ты точно следовал моим рекомендациям, и вроде все у тебя шло хорошо...

— Ну да, я опять перебрался в Петербург, возобновил старые знакомства и свел новые. Даже славу обрел нежданно негаданно — мою комедию «Модная лавка» благосклонные критики поставили рядом с «Недорослем». А где слава, там и покровители. Алексей Николаевич Оленин, добрый человек и ценитель прекрасного, устроил меня на службу в Монетный департамент, которым руководил, а дом Олениных стал мне чуть ли не родным. Там я сдружился с Гнедичем, Батюшковым, Шаховским и на недолгое время с несчастным Озеровым, которого довело до безумия и угробило непомерное самолюбие. О, Маликульмульк, в Озерове, как в зеркале, я увидел себя таковым, каким мог бы стать под ударами судьбы. Я отбросил все сомнения и уверенно пошел по пути шутовства. Если ты не против, расскажу о себе один анекдотец. Как-то собрался я на придворный маскарад и спросил у Олениных, как мне лучше сделаться неузнаваемым. «Вы, Иван Андреевич, вымойтесь и причешитесь, и вас никто не узнает», — отвечали они мне. Благодарность моя за этот мудрый совет была глубока, но следовать ему я не стал... — Крылов усмехнулся. — Я призвал тебя в четвертый раз, чтобы ты взглянул со стороны и сказал, прав ли я в своем поведении. Странно, что ты этого не понял, и раз не понял — странно, что не задал мне вопроса. Помнится, явившись, ты был молчалив и говорил уклончиво.

— На то были причины, но, поверь, симпатии мои к тебе оставались неизменны. А что до уклончивости моей, то и волшебники не властны над собой — и над нами есть некто... Словом, в высоких, очень высоких сферах никак не могли решить, как поступить с тобой. Ты, Иван Андреевич, был на сильном подозрении, уж очень тих стал, а этого в сферах не любят.

— Ну вот еще! — Крылов недовольно покачал головой. — Дерзишь всем напропалую — плохо, замыкаешься, как улита в раковине, — тоже плохо. Все потому, что дураки сидят — что в ваших высоких сферах, что в наших низких...

— Но должен порадовать тебя: ныне все подозрения сняты.

— А ты-то сам верил в них?

— Я, Иван Андреевич, в тебя верю, — ушел от прямого ответа Маликульмульк.

Знаменитый баснописец хмыкнул и в три приема уничтожил последние три пирожка. Пока длилась пауза, Маликульмульк остановил взгляд на портрете Крылова. Профессор Академии художеств Волков изобразил баснописца весьма вдохновенным, с пером в руках; но не облик поэта привлек взор волшебника.

— Иван Андреевич, - сказал он с некоторым удивлением, — я вижу, что столь тяжелая картина висит на единственном и к тому же очень непрочном гвозде. Не ровен час, сорвется и прибьет тебя.

— Ни в коем случае, — возразил Крылов, с сожалением глядя на пустую тарелку, — я произвел математические вычисления и установил, что угол рамы должен будет описать при падении косвенную линию и минует голову стоящего под портретом.

— Ну а голову того, кто окажется сбоку портрета?

— На все воля Божья. — Крылов возвел глаза к потолку. — Я думаю, пора к сладкому переходить. — Он отправил в рот сразу несколько слив. — Может, ты хотя бы киселя похлебаешь? А то я закусываю все, а ты всухомятку разговоры ведешь. Чудный киселек, от него ананасом веет.

— Увы, увы, Иван Андреевич... Не для того явился я за семь тысяч верст, чтобы киселя хлебать, — не удержался волшебник от шутки.

— Ну извини, нектару и лунного сияния не припас — не знал, что удостоишь визитом... Нет, точно ананасом! И еще вроде как смородиновой почкой, не веришь?

— Охотно верю.

Крылов зачерпнул киселя, поболтал во рту, проглотил.

— Теперь мы, Маликульмульк, квиты. — Он бросил взгляд на волшебника. — В тот раз я вызвал тебя без причины, а в этот раз ты явился без зова.

— В твоих словах я слышу скрытый вопрос и сразу отвечаю. Я прибыл, чтобы попрощаться...

— Мои дела столь нехороши?! — Крылов приложил жирные ладони к манишке. — Мне казалось, я почти оправился от болезни, а что аппетит восстановился не вполне, так это виноваты лекари с их изуверской диетой... Неужто жизнь моя кончается?!

— Что ты, что ты! — замахал руками Маликульмульк. — Я совсем не то имел в виду. Наоборот, прежде чем прибыть сюда, я советовался со звездами, и они сказали мне, что ты проживешь еще долго. Взаимодействие Юпитера и Венеры, подкрепленное эволюцией Марса, говорит о том со всей очевидностью.

— Что же тогда случилось?

— Миссия моя выполнена. Ты стал тем, кем должен был стать. Тешу себя мыслью, что помог тебе, но в то же время знаю, что главная роль принадлежит твоей могучей натуре.

— Выходит, ты добывался того, чтобы я превратился в шута... Добрый помощник!

— О, нет! Я добивался другого — чтобы ты превратился в великого шута. Чуешь разницу? Вспомни: ты как лев бился за признание своего права говорить людям правду в глаза и получил лишь возможность обманывать их за карточным столом. А ныне ты не делаешь ничего, но все ищут твоего расположения, тебя почитают среди лучших русских поэтов — и справедливо! Один демон, кое-чем мне обязанный, разузнал по моей просьбе о записях в Книге Судеб, сделанных на твой счет. Когда твоя нескорая кончина все-таки случится, тебе поставят памятник аж в Летнем саду — такой чести не удостоят никого из русских литераторов.

— Даже Пушкина? Он молод еще, но надежды подает выдающиеся и, думаю, всех нас затмит...

— Даже Пушкина. — с изумлением констатировал Маликульмульк.

— Коли это не шутка. — Крылов облизал ложку, которой ел кисель, — то нельзя ли сделать так, чтобы в Летнем саду я стоял подальше от изображении цезарей и поближе к грациям?

— Ты будешь равно приближен и к тем, и к другим.

Крылов хмыкнул:

— А славная все-таки штука жизнь.

— Еще как славная, — согласился Маликульмульк. — Но мне пора, Иван Андреевич...

— Куда же ты теперь? Опять будешь витать в своих высоких сферах, с демонами общаться? Мой совет тебе — плюнь. Плюнь на все это и поселяйся со мной. Будем с тобой вдвоем, по-стариковски...

— Моя роль иная. Прощай, Иван Андреевич!

— И ты не придешь, даже если я крикну «Нави Волырк»?

— Нет. Заклинание это потеряло силу, в нем отпала надобность. — Маликульмульк принял вертикальное положение и стал медленно подниматься к потолку. — Забота моя сейчас в том, чтобы выбрать новое заклинание. Есть на выбор «Родеф Вечтют», «Лиахим Вотномрел», «Няви Венегрут» и кое-что еще. Каждое заклинание действенно только по отношению к одному единственному человеку. Пока еще я не принял решения.

Маликульмульк уперся головой в потолок, стал растекаться по нему, а потом раздался звук наподобие легкого хлопка и все. Крылов остался в комнате один.

Он глядел прямо перед собой, не сводя глаз с маленькой желтой точки в противоположном углу комнаты — единственного лимончика, невесть как завязавшегося и уцелевшего в саду-уродце. Он глядел в одну точку так долго, что в глазах появилась влага. А может быть, причина слез была совсем в другом...

— Ну вот еще!.. — сказал себе Крылов строго, промокнул глаза рукавом и осмотрел стол.

На тарелке осталось еще немного запеканки. Он усмехнулся и придвинул тарелку к себе...

Из мемуаров барона И. А. Корфа,

соученика Пушкина по Лицею:

Все видели и знали в нем только литератора, но этого только литератора уважали и чтили не менее знатного вельможи. Крылов был принят и взыскан в самом высшем обществе, и все сановники протягивали ему руку не с видом уничижительного снисхождения, а как бы люди, чего-нибудь в нем искавшие, хотя бы маленького отблеска его славы. Его столько же любили и в императорском доме, а у императрицы Марии Федоровны и у великого князя Михаила Павловича он был домашним человеком. Скромный и ровный в своем обращении со всеми, он никогда не зазнавался, но ему, думаю, простили бы даже и заносчивость.

Из «Дневника» В.К.Кюхельбекера,

запись, сделанная в сибирской ссылке 27 мая 1845 г.:

Сегодня ночью я видел во сне Крылова и Пушкина. Крылову я говорил, что он первый поэт России и никак этого не понимает. Потом я доказывал преважно ту же тему Пушкину. Грибоедова, самого Пушкина, себя я называл учениками Крылова... Теперь не во сне скажу, что мы, т.е. Грибоедов и я, даже Пушкин, точно обязаны своим слогом Крылову...