Не властны мы в самих себе

И, в молодые наши лета,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе

Евгений Баратынский. ПРИЗНАНИЕ

Тусклым февральским днем 1816 года за столиками петербургского кафе Молинари сидели две компании.

Одна, из пяти воспитанников Пажеского корпуса, которые пришли сюда, обманув, каждый по-своему, дежурных офицеров, вела себя шумно. Особенно усердствовали Ханыков и Башуцкий — оба маленькие, вертлявые, они корчили уморительные рожи и, по всему было видно, старались попасть в центр внимания. Их товарищи Бонгескул и Креницын хранили задумчивость и лишь изредка роняли реплики; это было их обычное состояние — полноватый, склонный к флегме Бонгескул оживлялся, только когда заходила речь об очередной каверзе преподавателям; что же до Креницына, то он с тех пор, как был поименован в числе первых поэтов корпуса, играл во мрачноватого романтика и уж почти слился с этим образом.

Взгляды этих четверых молодых людей обращались на пятого их товарища — красивого, даже, пожалуй, чересчур красивого юношу. Вьющиеся волосы, высокий лоб, нос с легкой горбинкой, большие, в пол-лица, глаза и чуть припухлые чувственные губы создавали облик запоминающийся и несколько надменный. Не нужно было обладать особой догадливостью, чтобы понять, что именно он верховодит в этой компании. Звали красивого юношу Евгением Боратынским.

За соседним столиком сидели четверо демонов. Своеобразие ситуации заключалось в том, что они все видели и слышали, но сами оставались для окружающих невидимы, а их собственный разговор никак не мог достигнуть чьего бы то ни было слуха. Одного из демонов, сухого, как щепка, звали в миру людей Джьячинто Боргезе, и был он осколком выдающейся итальянской фамилии, другого, будто в противоположность первому, приземистого, с едва ли не квадратной фигурой, — Степаном Колоколовым, третьего, со следами пьянства на лице, — Леонтием Кристафовичем (этими земными именами мы их и будем называть), а четвертый обходился без человеческой ипостаси и, соответственно, без человеческого имени. Однако из того, сколь уважительно обращались с ним три другие демона, следовал вывод, что он в демонической иерархии стоит значительно выше их. Так оно и было: этот демон имел чин 5-го класса и служил столоначальником в Канцелярии Сильных Мира Сего, сокращенно Ка-эС-эМ-эС.

Тот, которого мы будем называть человеческим именем Боргезе, когда-то исполнял обязанности воспитателя при Боратынском и по сей день не оставлял его попечением, Колоколов курировал Креницына, а Кристафович служил начальником корпусного отделения, к которому принадлежали сидящие за соседним столиком юноши. Из этого очевидно, что демоны интересовались этими юношами давно и появление их сегодня в кафе отнюдь не было случаем.

Мы застали их в момент доклада, который делал Кристафович. Демон-столоначальник слушал внимательно, но понять по его реакции, одобряет он доклад или нет, было нельзя. Не имеющее выраженных черт лицо столоначальника то и дело менялось — иным становился цвет и даже форма.

— Эта пятерка молодых людей, — говорил Кристафович, морща длинный нос в красных прожилках, — отобрана по многим качествам. Во-первых, они есть наиболее отъявленные шалуны корпуса, что указывает на живость их характеров и воображения. Придирками и несправедливостью я довел их до крайности и тем помог развиться в них самым дурным наклонностям. Обиженное самолюбие востребовало искупления, и они создали так называемое «Общество мстителей». Целью этого общества стало придумывание всяких гадостей преподавателям, в чем оно вполне преуспело. Особенно отличились Ханыков и Боратынский. Последний избран руководителем названного общества... — Кристафович достал из-за обшлага мундира бумагу и зачитал: — За год существования общества проколото головных уборов офицерских восемь, прибито гвоздями головных уборов офицерских же к стульям и подоконникам четыре, разрезано ножницами шарфов офицерских двенадцать, прибито к полу сапог три, залито клеем книг семнадцать, подложено соленых огурцов в карманы преподавателям четыре штуки, подсыпано толченых шпанских мушек инспектору в табакерку один раз...

— Каковы же ваши выводы, господин Кристафович? — спросил столоначальник, которого этот, без сомнения, глупый демон начал утомлять.

— Ваше высокородие! Развитие в них дурных наклонностей вовсе не было для меня самоцелью. Это делалось исключительно для того, чтобы в крови этих юношей создалась нужная концентрация черной желчи, которая в скором будущем несомненно сделает их взгляды меланхолическими, а самим им доставит неизъяснимые страдания. Последнее же есть необходимое условие проявления пиитического дара, которым в неравной мере наделены все пятеро. Первым номером в настоящий момент идет Креницын, однако надежды подает и Боратынский. Таким образом, я полагаю, мы успешно продвигаемся к выполнению поставленной задачи — выявлению пиитического гения в стенах Пажеского корпуса...

В этот момент за соседним столиком бурно расхохотались. Причем смеялись все пятеро, и даже Креницын сбросил маску печального романтика. Столоначальник жестом попросил Кристафовича замолчать, и демоны прислушались к тому, что говорили молодые люди. Воспитанники Пажеского корпуса вспоминали, как накануне намазали дегтем стул преподавателю военной истории, тот сел, а после окончания занятий встал со стулом, приклеившимся к широкому заду. То-то же было смеху!..

— Однако, — сказал Бонгескул, — с подвигом Сашули Башуцкого это все равно не сравнится...

Все снова рассмеялись. История и впрямь была знаменитая, прогремевшая по всей столице. По сложившейся традиции воспитанники Пажеского корпуса дежурили в Зимнем дворце. И вот осенью случилось целой их группе, в которой находился Башуцкий, оказаться в Георгиевском зале, где, как на грех, никого из старших не было. Понемногу молодежь принялась дурачиться, и Башуцкий разошелся до того, что вбежал на бархатный амвон под балдахином, уселся на императорский трон и, кривляясь, стал отдавать приказания. Вдруг кто-то схватил его за ухо. Башуцкий обернулся и чуть не умер со страху: с трона его тащил сам император. Александр I доволок несчастного до середины зала, тут отпустил его ухо и сказал:

— Поверь мне: совсем не так весело сидеть на троне, как ты думаешь...

Ожидали кары, но великодушный царь и сам наказывать Башуцкого не пожелал, и другим запретил. Так что дело замялось...

Страх тогдашний Башуцкий забыл, а ощущение собственного геройства осталось; сейчас в ответ на восторг товарищей он самодовольно улыбался и шутовски кланялся, как итальянский тенор, готовый, если его хорошенько попросят, исполнить арию на бис. Впрочем, повторять подвиг — вероятно, за неимением такой возможности — он не стал, а просто, возбужденный воспоминанием, крикнул официанту:

— Эй, человек! Неси нам по рюмке ликерца!..

— Я бы тоже не отказался от рюмки ликера, — с грустью в голосе сказал демонам столоначальник. — Вот он, недостаток жизни без материальной оболочки. Кстати, — оживился он, — что ж вы, любезный Леонтий Карлович, о происшествии, связанном с вами самим, не рассказываете?

— Да ведь особенного ничего и не произошло, — сказал Кристафович, но заметно было, что он смутился. — Боратынский подкрался сзади и прикрепил к моему воротнику бумажку, и я с той бумажкой ходил целый день...

— И что же на бумажке было написано? — Очевидно, что столоначальник имел информацию и из других источников.

— Пьяницей меня назвали, что более говорит о самом Боратынском, всегда готовом мерзкой шуткой опорочить доброе имя и образ мыслей, направленный на безукоризненное исполнение обязанностей и долга...

— Так ведь вы и есть пьяница, любезный, — сказал столоначальник под новый взрыв хохота за соседним столиком.

Смеялись там, конечно, вовсе не над его словами, которых слышать не могли, а вспомнив еще одну совместную проказу — как Михаил Дубенской, еще один их товарищ и член «Общества мстителей», подобрал ключ к бюро своего отца и таскал оттуда каждую неделю по сто рублей. На чердаке дома, где жили пансионеры Пажеского корпуса, они тогда сделали натуральный провиантский склад, куда забирались каждый вечер после ужина объедаться фруктами и фунтами пожирать конфекты. Жаль только, что у Дубенского внезапно заболела мать в Москве и ему испросили отпуск, из которого он до сей поры не вернулся.

— Жаль, очень жаль, — сказал Боратынский.

— Еще как жаль, — согласился с ним Башуцкий.

— А вот это видели?! — Ханыков поднял над головой ключ. — Видели?! Тот самый, от бюро Дубенского отца. Ха, ха, ха! Мы ведь с Дубенскими родственники, если вы не забыли. Маменька моя в бытность свою в Москве навещала его маменьку, виделась с Дубенским, и он через нее мне переслал.

— И она согласилась тебе передать? — изумился Креницын.

— Так ведь он не сказал ей для чего. Просил на словах добавить лишь, что хочет продемонстрировать свою приверженность нашей дружбе.

— Вот здорово! — вскричал Боратынский. — Ты, Ханыков, вхож в дом к отцу Дубенского, тебе и дело делать!

— Увы, Евгений, за мной у Дубенских уже столько проказ числится, что так просто воспользоваться ключом не дадут. Мне, по крайней мере, товарищ нужен, чтобы занимал собой домашних и отвлекал их внимание. Или, того лучше, сам улучил момент и подобрался к бюро...

— Леонтий Карлович, что вы можете сказать об этом — о Ханыкове? — спросил демон-столоначальник.

— Не без способностей мальчик, но смею думать, ваше высокородие, что ни он, ни Башуцкий, ни Бонгескул в гении не выйдут. Первые двое чересчур легковесны, а третий медлителен и тугодум. Пиитическому же гению потребно быстрое движение крови по жилам. Нет, я ответственно заявляю: на вверенном мне участке только двое отвечают необходимым условиям — Креницын и Боратынский. Что до остальных, то позволю себе напомнить вашему высокородию, что ваше высокородие сами решили не вызывать сюда их кураторов...

— Основываясь на вашем, Леонтий Карлович, представлении, — прервал его столоначальник.

— Природа поставила непроходимый заслон развитию этих троих, и мы не властны...

— Ну, будет вам, будет... Мы тоже немало значим. — Столоначальник всем своим видом показал, что далее слушать не намерен. — Ну что же, господа Боргезе и Колоколов, вам слово. Начинайте вы, Степан Парамонович.

— Я считаю, что место гения должно быть отдано по праву моему подопечному. Вы взгляните: он и сейчас уже глядит истинным поэтом. Стихи он слагает споро, рифмы правильные, мысль простая и ясная. Меланхолические настроения у него тоже присутствуют, как раз в достаточном количестве, чтобы обеспечить известный градус страдания. Если не мешать ему, а споспешествовать понемногу, конкурентов отодвигать, которые подобно сорной траве могут загасить робкий поначалу росток его таланта, то в будущем, лет этак через десять—двенадцать, мы получим поэта первого ряда.

— А вы что скажете, Джьячинто?

— Я признаю достоинства Александра Креницына, о которых только что говорил уважаемый Степан Парамонович.

Колоколов, как ни старался, не сумел сдержать улыбку.

— Но! — Боргезе поднял указательный палец. — С этими достоинствами Креницын станет хорошим стихотворцем, и не более того. А мы говорим о гении! Я знаю, что Пажеский корпус далеко не единственное место, где происходят поиски гения, но коль скоро, ваше высокородие, вы куратор этого заведения, то вам, надо полагать, небезразлично, чтобы гений вышел именно отсюда, а не из лицея в Царском Селе, иезуитского пансиона аббата Николя или, скажем, Екатерининского института — ведь не исключено и то, что гений будет носить юбку...

Столоначальник сделал неопределенное движение руками, которое при желании можно было истолковать как угодно.

— Итак, — продолжил демон Джьячинто Боргезе, — перехожу непосредственно к опекаемому мною Евгению Боратынскому, который, мне кажется, единственный из всех воспитанников Пажеского корпуса может составить конкуренцию иным претендентам. Обойдусь без похвал и скажу прежде всего о его недостатках. Боратынскому не хватает надрыва, он слишком светло смотрит на мир, ему, что бы там ни говорили, чересчур уютно жить. Впереди его ждет офицерская карьера, такая же, надо полагать, ждет и Креницына. Если все пойдет по накатанной колее, из Боратынского не получится ровным счетом ничего. Или, если угодно, получится поэт первого ряда... — Боргезе криво улыбнулся и бросил взгляд на Колоколова. — И поэтому я согласен с Леонтием Карловичем: Боратынскому надо основательно испортить жизнь. Но не мелкими придирками, а так — чтобы окончательно и бесповоротно, чтобы почти до умопомешательства довести его. Риск есть, но в конечном счете он невелик. Le genie aime les entraves!^{37} Самое худшее — мы потеряем посредственного сочинителя. Если это случится, Креницын за двоих постарается. В лучшем же варианте приобретем искомого гения. Так и вижу его, поменявшего в фамилии одну букву, «о» на «а», и тем превратившего имя древнего рода в литературный псевдоним... Но решать вам, ваше высокородие, и выбор как видите, небогат.

— М-да... —Демон-столоначальник повернулся всем своим не имеющим строгих очертаний телом к столику, за которым сидели воспитанники Пажеского корпуса. — Трудное решение. Скажите, Степан Парамонович, даете ли вы гарантии, что ваш Креницын пойдет по назначенной стезе и доберется до намеченной нами цели? Мне нужны письменные гарантии, чтобы я мог на них сослаться...

Колоколов потупился.

— Я могу дать гарантии, что он сделает не меньше, чем ему позволит природа.

— Значит, необходимые гарантии вы дать отказываетесь?.. Не отвечайте, не отвечайте — я вас понимаю и не осуждаю...

— Жребий! Предлагаю жребий! — закричал громко Башуцкий.

— Это справедливо, — сказал Бонгескул. — Тот, кому выпадет жребий, пойдет с Ханыковым и поможет ему провернуть дельце.

— И условием должно стать, что исполнитель, ежели попадется, все примет на себя, — добавил Креницын.

— Идет, — сказал Боратынский. — Пиши, Креницын, фамилии, ты у нас лучший каллиграф. Любезный, — крикнул он официанту, — принеси-ка нам перо и бумагу!

Когда полоски бумаги с написанными фамилиями были брошены в кивер, решили, что жребий потянет Ханыков — как самый не заинтересованный в его исходе, ибо ему предстояло идти к Дубенским в любом случае.

— Ну что ж, я решение принял, — сказал демон-столоначальник. — Пусть возьмут у Дубенских пятьсот рублей и... ну и прихватят черепаховую табакерку в золотой оправе. Но имейте в виду, Джьячинто, вся ответственность ложится на вас. Вы были убедительны в своем слове, и решение мое основывается на ваших аргументах, о чем я, естественно, упомяну в рапорте по начальству... Ну, мальчики, не затягивайте! Все уже решено, а впереди меня ждет еще немало дел.

Ханыков засунул руку в кивер, нащупал бумажку. «Э, нет, не эту!» — успел подумать столоначальник. Ханыков выпустил бумажку из пальцев и взял другую. «И не эту!..» Ханыков оставил и эту бумажку, схватил следующую, извлек наружу и протянул Боратынскому. Тот развернул ее нарочито медленно, поднес к глазам, словно не мог увидеть написанною фамилию на расстоянии, и со смехом прочитал по слогам:

— Бо-ра-тын-ский...

Из письма Б.Л. Баратынского поэту Б. Л. Жуковскому (коней, 1823 г):

Этот случай принадлежит к тем случаям моей жизни, на которых я мог бы основать систему предопределения... Мы слишком удачно исполнили наше намерение; но по стечению обстоятельств, в которых я и сам не могу дать ясного отчета, похищение наше не осталось тайным, и нас обоих выключили из корпуса с тем, чтоб не определять ни в какую службу, разве пожелаем вступить в военную рядовыми...

Я сто раз был готов лишить себя жизни...

Здоровье мое не выдержало сих душевных движений: я впал в жестокую нервическую горячку, и едва успели призвать меня к жизни.

Из неоконченной статьи Пушкина о Баратынском (1830 г.):

Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко.