По окончании сражения Рылеев скитался, не знаю где, но к вечеру пришел домой. У него собралось несколько заговорщиков, действовавших на площади... Булгарин пришел к нему часов в восемь и нашел всю компанию, преспокойно сидящую за чаем. Рылеев встал, отвел его в переднюю и сказал: «Тебе здесь не место. Ступай домой. Я погиб. Прости! Не оставляй жены моей и ребенка!» Поцеловал его и выпроводил из дому.

Николай Греч.

Записки о моей жизни

Ранним утром 11 июля 1826 года на заседании Верховного уголовного суда была сообщена высочайшая конфирмация, коей смягчались наказания участникам декабрьского выступления. Тридцати одному мятежнику отсечение головы заменялось бессрочными каторжными работами; пятерых главных зачинщиков, приговоренных к четвертованию, повелевалось лишить жизни менее жестоким способом, а именно — повесить.

К середине следующего дня слух о предстоящей казни распространился по городу; о сроках ее, за отсутствием официального уведомления, мнения высказывались разнообразные. Одни считали, что все произойдет сегодня же, другие, наоборот, предполагали отсрочку в несколько дней, а то и недель, необходимую правительству, чтобы подготовиться должным образом. С тех пор как императрица Елизавета Петровна отменила в России смертную казнь, исключения из закона делались крайне редко — предыдущий раз это случилось пятьдесят лет назад в связи с пугачевским бунтом, и некогда богатые традиции палаческого искусства были утеряны; поговаривали, что палачей пришлось выписать из Швеции. Находились и такие, кто вполголоса предрекал неожиданное помилование — дескать, императором уже подписан указ, который огласят перед эшафотом в последний миг.

Единый в трех лицах издатель, писатель и журналист Фаддей Венедиктович Булгарин, весьма охочий до выдумывания и распространения слухов, сам слухами питался редко. В этом он был подобен повару плохого трактира, который заботясь о здоровье своего желудка, отвергает пищу, приготовленную по собственным рецептам. К вечеру, приложив известные усилия, Булгарин точно знал от верных людей в корпусе жандармов что никакого помилования не будет и пятерых осужденных повесят на рассвете. Ему даже шепнули, что генерал-губернатор Павел Васильевич Голенищев-Кутузов уже освидетельствовал эшафот, стоящий во дворе городской тюрьмы на Адмиралтейской стороне, и лично выбрал веревки — достаточно крепкие, чтобы выдержать не менее восьми пудов веса, но вполне тонкие, чтобы петли не умножали страданий несчастных и затянулись на их шеях как можно быстрее. На позднем петербургском закате эшафот должны были разобрать, погрузить на телеги и через Троицкий мост перевезти на кронверк Петропавловской крепости, где уже подготовили место для казни.

Тою же дорогой, но только тремя часами раньше Булгарин направился на Каменный остров, где содержал небольшую дачу. В начале июня, кроме него и жены Леночки, на даче появился еще один постоялец — Грибоедов, ближайший и теперь единственный друг. Булгарин произнес про себя это слово «теперь» и вздрогнул от того, что другого своего друга, Кондратия Рылеева, еще живого записал в покойники. Вот ведь как странно развела судьба: еще полгода назад Рылеев и Грибоедов были ему равнозначно близки, а сегодня один доживает последние часы, а другой, пробывший после декабрьского возмущения под арестом без малого пять месяцев, вчистую оправдан, обласкан государем и награжден, дабы скорее сгладилось в памяти неправедное заточение, чином надворного советника.

Самое замечательное, что без пяти минут висельник Рылеев выключался Булгариным из числа друзей без расчета, это происходило само собой. Таково было особое устройство души Фаддея Венедиктовича. Рылеев переставал существовать, становился эфемерным прежде смерти и, значит, выпадал из сложной паутины человеческих взаимоотношений, которая сплеталась вокруг Булгарина без его видимого участия, однако же, если копнуть глубже, под его неусыпным надзором. Порой он сам удивлялся, каким образом сочетает в себе приязнь и безразличие к одному и тому же человеку, как, в зависимости от ситуации, верх берет то или иное чувство. Он любил Кондратия, видит Бог, любил — и потому вечером рокового дня 14 декабря оказался в его квартире и взял на хранение опасные бумаги, — но сейчас, когда тот одной ногой ступил в небытие, почти не жалел о нем. Что есть — то есть, чему суждено свершиться — да свершится! Рылеев умрет, а ему еще жить и жить.

А с Грибоедовым другое. Булгарин предчувствовал оправдание Грибоедова и немало хлопотал о его участи, пока тот находился в заключении на гауптвахте Главного штаба и рассылал оттуда по знакомым эпиграммки вроде:

Не было сейчас у Булгарина никого ближе Грибоедова. И у Грибоедова не было никого ближе, чем он. Ради сохранения этой своей роли при Грибоедове Булгарин многим мог пожертвовать, ибо чуял звериным, никогда не подводящим чутьем, что дружит с гением. Что греха таить: всегда знал за собой тягу к людям, которые находятся при власти — государственной иль над умами. А что не все пока признают дар Грибоедова, так это не беда — придет срок, признают.

Экипаж переехал через Троицкий мост на правый берег Невы и, оставив слева Петропавловскую крепость, двинулся в глубь Каменного острова. Пока преодолевали мост, Булгарин не отрывал взгляда от крепости, будто хотел увидеть на ее стенах или шпиле собора знак предстоящей казни. Солнце отражалось от золоченого ангела и рассыпалось блестками; он так долго смотрел, не мигая, в одну точку, что заболели глаза. Потом уткнулся в спину кучера и больше ни разу не взглянул по сторонам.

Через сорок минут неспешной езды он был возле дачи. К самым воротам, однако, подъезжать не стал, расплатился с возницей и дальше пошел пешком. Дойдя до забора, ловко перекинул в сад свое рано начавшее грузнеть тело, подобрался, крадучись, к окну и заглянул в полумрак гостиной. Сначала он увидел спину жены в белом платье, подумал, что она сидит в кресле как-то неестественно высоко и только потом приметил ниже ее плеча профиль Грибоедова в неизменных очках. Леночка сидела у Грибоедова на коленях, и его рука со скрюченным после дуэльного ранения мизинцем, будто отбивая какой-то медленный ритм, похлопывала по ее бедру.

Булгарин усмехнулся. Уже месяц в этой картине для него не было ничего нового, она его даже чем-то забавляла. На третий день после появления Грибоедова на даче он забыл бумаги, вспомнил о них посередине Невы и вынужденно вернулся. Грибоедов встретил его в наскоро накинутом халате, а жена лежала в постели, хотя час назад уже была одета и собиралась выйти в сад. При виде мужа Леночка пожаловалась на мигрень и принялась не очень натурально стонать, а Грибоедов возник в дверях спальни и, отнюдь не смущенный, с неудовольствием в голосе спросил, чем они обязаны столь быстрому возвращению. Это следовало понять однозначно: либо ты сейчас уедешь и со всем смиришься, либо уеду я и более нашим отношениям не бывать. Такие ультиматумы были в характере Грибоедова. Некоторое время они смотрели друг на друга. Впрочем, и Булгарина трудно было смутить.

— Да вот, бумаги забыл, — сказал он с кривой улыбкой. — и времени зря много потерял. Буду наверстывать и вернусь сегодня поздно. За делами заеду к Гречу, там и поужинаю. Придется вам тут без меня...

Затем взял забытые бумаги и удалился. И вышло так, словно это он позволил им грешить и выписал на все про все индульгенцию. В конце концов баб на свете много, а Грибоедов один...

Он уезжал в город почти каждый день. Грибоедов же сидел на даче безвылазно — гулял или часами музицировал. Когда вечером Булгарин возвращался. Леночка взахлеб рассказывала ему, как они провели день; Грибоедов без охоты ей вторил. Главное, конечно, не называлось, но голоса их звучали виновато, и это доставляло Булгарину удовольствие — они были зависимы от него.

Жизнь втроем не тяготила Фаддея Венедиктовича, тем более что супружеские обязанности Леночка выполняла исправно и с удовольствием. Вряд ли хуже становится кушанье, если с блюда нагружают свои тарелки несколько едоков. К женщинам он давно привык относиться так же, как к еде и питию, ставил их наравне с ростбифами, пирогами и наливками. Ел-пил все подряд, порой нагружал желудок до изнеможения и точно так же не терялся, если представлялся случай задрать юбку кухарке или молочнице, а под настроение, бываю, посещал Софью Евстафьевну^{40}.

Булгарин обошел дом, поднялся, нарочито громко топая, на крыльцо, за дверью ткнул в руки служанке цилиндр и перчатки и остановился перед зеркалом. Он любил изучать собственные черты, хотя справедливо не числил себя в красавцах. Нравилось ему, разглядывая свое полнеющее лицо, вдруг оттолкнуться от взгляда холодных пронзительных глаз. О, он умел так смотреть на людей — особенно на тех, кто оказывался на его пути! И всякий раз перед зеркалом представлял, каково им попасть под такой взгляд.

Из гостиной донеслись звуки музыки — значит, его услышали, привели себя в порядок, и можно входить.

Когда он вошел, раскрасневшаяся Леночка сидела в кресле, а Грибоедов флегматично перебирал клавиши фортепиано.

— Как ты вовремя, Фаддей! — с фальшивым воодушевлением закричала Леночка. — Александр Сергеевич сочинил новый романс, я его весь день разучивала и как раз собиралась спеть.

— Новый романс Александра Сергеевича, мне помнится, ты разучивала еще вчера, — сказал Булгарин, улыбаясь.

— Так то был другой романс. Александр Сергеевич печет их, как блины, — нашлась Леночка и разом сменила тему: — Нынче пополудни мы гуляли по берегу Карповки, и при нас рыбак вытащил громадного осетра, чуть ли не с лодку. Никогда не думала, что в этой канаве бывают такие рыбы...

Булгарин недоверчиво покачал головой.

— Он не верит! Александр Сергеевич, сделайте милость, подтвердите!

Грибоедов перестал играть. Краем глаза Булгарин видел, как он морщится. — разговор не доставлял ему удовольствия.

— Что в городе? — спросил Грибоедов, отодвигаясь от фортепиано.

— Нет, вы сначала про осетра! — капризно потребовала Леночка.

— Осетр был велик, — тускло подтвердил Грибоедов. — Давай, Фаддей, рассказывай, какие новости.

— Осужденным прочитан приговор. Выслушали, говорят, весьма спокойно. Получено высочайшее указание исполнить казнь к четырем утра. Верные сведения, от члена Разрядной комиссии^{41} графа Кутайсова...

— Лично тебе, что ли, докладывал? — насмешливо спросил Грибоедов.

— Лично не лично, а от Кутайсова... Город возбужден, все ждут. Хотя о казни не объявлено, публике препятствовать не будут, и я собираюсь. Ибо долг журналиста... — Булгарин пошевелил пальцами. — Не составишь ли компанию?

— Этот спектакль не по мне. — Грибоедов встал, прошелся до степы и обратно. — Собирается горстка людей, болтает, болтает, болтает и, наконец, намечает в пять минут все переустроить. Bavardage atrose!^{42} Результат известен заранее. А ведь среди них были не самые глупые люди. И выступление их пустое, и гибель бессмысленная...

— Ты прав, Александр. Служить надобно, работать, только тогда будет отечеству истинная польза. Я Рылееву это сколько раз говорил, а он в ответ только посмеивался. Если б знать тогда, что он умышлял...

— А знал бы — донес?

— И ты туда же! — возмутился Булгарин, благодаря Бога, что Грибоедову неизвестны его связи с нарождающимся Третьим отделением. — Мне тут рассказывали, будто Дельвиг поносит меня за то, что я описал следствию Кюхельбекера. Утверждает, что мой словесный портрет оказался достаточен, чтобы Кюхельбекера узнать и арестовать. Что же было делать, когда меня спросили, — врать, что Кюхельбекер мал ростом, толст, как бочка, и ходит в юбке?

— Ну так вызови Дельвига на дуэль и убей его.

— Конечно, он штафирка, нет слов. И если что, шансов у него против меня будет немного. Ну а вдруг все-таки не я его, а он меня? Ты не знаешь, но, пока ты путешествовал по Кавказу, я имел однажды счастье получить вызов от сего воинственного барона.

— И что же?.. Впрочем, не отвечай, я заранее предвижу твой ответ — ты стреляться отказался.

Булгарин хмыкнул. Откуда Грибоедову знать, что однажды, в Варшаве, в восемьсот шестнадцатом году, его уже убивали на дуэли. Это была его третья смерть, и впредь испытывать судьбу ему нельзя.

— Таков мой принцип — зря головой не рисковать. Между прочим, Рылеев всячески мои действия одобрил, он был у меня в секундантах и немало способствовал расстройству поединка. Ты же знаешь, я не трус и единственно, чего боюсь, так это потерять любовь и расположение моей драгоценной... — Булгарин наклонился к подлокотнику кресла, на котором лежала тонкая в кольцах рука Леночки, приник к ней и застыл в неудобной позе.

Леночка, не отрывая руки от мужниных губ, выкатила глаза и сделала любовнику гримаску, а Грибоедов посмотрел на блестящую сквозь редкие волосы плешь Булгарина и подумал, что вот готовый персонаж для следующей комедии, а может быть, и для авантюрного романа.

Биография Фаддея занимала Грибоедова чуть ли не с первых дней знакомства. Булгарин происходил, как и он сам, из старинного польского рода, с той лишь разницей, что в Грибоедове польской крови осталась капля и он ощущал себя русским до мозга костей, а Фаддей был поляк чистокровный и многие слова произносил на польский лад. И даже имя его настоящее было не Фаддей, а Тадеуш — так назвал его отец-республиканец в честь Костюшко. Фаддеем он стал позже, когда его, одиннадцатилетнего, почти не говорящего по-русски, привезли в Петербург и отдали в Сухопутный шляхетский кадетский корпус.

Он с грехом пополам отучился, попал в Уланский полк, находившийся под патронажем цесаревича Константина, участвовал в войне с Францией и украсился Анной 3-й степени, потом за сатиру на шефа полка угодил на несколько месяцев в крепость и с худой аттестацией был изгнан из армии. Без денег и знакомств да с подмоченной репутацией он быстро опустился на самое дно и целый год жил в Ревеле подаяниями и мелким воровством. Затем перебрался во Францию, стал солдатом армии Наполеона, воевал в Испании и участвовал в походе на Россию.

Когда победоносные русские войска вошли в Париж, Булгарин уже был капитаном и кавалером ордена Почетного легиона. Встречи с бывшими соотечественниками он избежал и сдался в плен их прусским союзникам, однако, едва вышла амнистия полякам, воевавшим на стороне французов, снова оказался в Петербурге. Прошло совсем немного времени, и он, обнаружив недюжинный полемический дар, метеором ворвался в русскую словесность. Его статьи, написанные сочно, всегда с легким привкусом скандала, сразу попали на заметку публике, а чуть погодя в руках Булгарина оказались самые читаемые «Северная пчела» и «Сын Отечества», что отменно обыграл баснописец Измайлов:

Но, как бы то по было, вакантное прежде место первого русского журналиста теперь прочно занято Булгариным, и даже враги признают за ним истинный талант. И это сумел человек, еще недавно с трудом говоривший по-русски!

Существовала и еще одна сторона жизни Булгарина, которая открылась совсем недавно. Из недомолвок, сопоставления разных фактов Грибоедов понял, что Фаддей крепко связан с полицией. Он даже не исключал, что разговоры, которые ведет с Булгариным наедине, назавтра становятся известны шефу жандармов Бенкендорфу. Ну да Бог с этим — он следователям говорил то же самое. Впрочем, подозрения в доносительстве не отдаляли его от Булгарина, а лишь придавали остроты их необычным отношениям.

Несмотря ни на что, он любил Фаддея. Существовало нечто соединявшее их. Они оба ни во что не ставили общественное мнение, но оба, коль скоро жили в обществе, зависели от него. Трудно зависеть от того, что презираешь. Разница была только в их изначальном положении — ему, в отличие от Фаддея, никогда не приходилось пробивать себе дорогу лбом, не приходилось нищенствовать, заискивать, предавать. Теперь же их жизненные шансы практически уравнялись. Кто знает, что пришлось претерпеть Булгарину, чтобы оказаться на той ступени, где он находится ныне. «Mon monstre, мое чудовище» — так Грибоедов мысленно называл Фаддея. В Булгарине он узнавал окарикатуренного себя — примерно так же монарх узнает в шуте собственное величество. И вот что еще их сближало — недоданную презираемым окружающим любовь оба обращали на самих себя. В этом смысле они были людьми общей крови и ценили один в другом собственное, пусть даже сильно искаженное, отражение. Близости этой имелось и вполне приземленное объяснение: их личные интересы ни в чем не сталкивались, но весьма удачно дополняли друг друга.

Потому Грибоедов был уверен, что Булгарин не станет затевать скандал из-за Леночки, потому Булгарин легко поделился с ним Леночкой. Слишком несущественной выглядела измена жены по сравнению с тем, что их объединяло.

— Пойдем, Фаддей, кушать, проголодался небось, — сказала Леночка и свободной рукой погладила Булгарина по лысине.

— В самом деле! — Булгарин легко выпрямился. — Пообедать нынче толком не пришлось. Весь день мотался, как гончая.

Сегодня на Большой Морской встретил Путягу^{43}, и он мне сообщил под величайшим секретом, будто в канцелярии генерал-губернатора всерьез опасаются неких горячих голов, которые способны выкрасть осужденных чуть ли не с эшафота.

— В России ничему удивляться не следует. А уж по части украсть... — Грибоедову стало не по себе от собственных слов, и он не закончил фразу; сарказм в данном случае выглядел неуместно.

— Но ведь ты согласись — бред, полный бред! Тайное общество разгромлено в пух и прах, а если и оставались какие ростки, то они зачахли сами собой. Более того, скажу тебе: всеобщий интерес в том, чтобы этим росткам не дать развиться. Нельзя колебать устои. Никто еще не сумел перестроить здание, начав с фундамента. Ты представь только, что мятеж удался и Пестель стал диктатором! А в результате обломки, одни обломки. а под обломками мы — и все мы вообще, и мы с тобой в частности.

— Ну а вдруг заговорщики, утвердясь у власти, предложили бы тебе министерскую должность? Или, скажем, руководство цензурным комитетом?

— В их планы цензура не входила.

— Ничего, якобинцы тоже не желали цензуры, зато как потом развернулись. Задача удержания власти меняет любые планы.

— Да, да... — отсутствующе поддакнул Булгарин; его внимание отвлек жест Леночки, зовущей к столу, сервированному, пока они говорили, здесь же в гостиной. — О, что это там у нас на блюде?!

— Жареная телятина с белыми грибками, как ты любишь, — сказала Леночка, глядя на него влюбленными глазами. — Нежная, как масло!

— А к нежной телятине травничек подойдет! — решил Булгарин, потирая руки. — А на десерт употребим смородиновой шипучки изготовления одного моего знакомого из цензурного комитета, в который ты меня, Александр, только что определить хотел. Я у него обедал на днях, и он мне презентовал три бутылочки. Я специально не говорил, чтобы сделать сюрприз. Отменная шипучка — потолок пробкой насквозь прошибает. Куда там «Мадам Клико»!..

Говоря эту свою тираду, он успел сесть за стол, подцепил на вилку кусок телятины и с последним словом вонзил в него зубы.

Ели молча. Точнее, ел один Булгарин: Леночка блюла фигуру и с тех пор, как переехали на дачу, сидела на кашке да огурцах, а Грибоедов к еде почти не притронулся. Он и травничек, настоянный каким-то особым, одному Булгарину везомым образом, пил с таким видом, словно не желал обидеть радушного хозяина. Зато Булгарин старался за троих и двигал челюстями размеренно и устрашающе неумолимо, словно они управлялись паровой машиной. Грибоедов подумал, что у него вид узника, которому по ошибке занесли обед коменданта тюрьмы и он спешит насытиться, пока недоразумение не выяснилось. Сравнение пришло неслучайно. Надо отдать должное Рылееву, что не посвятил Фаддея в свои планы; кто знает, как могли повернулся события, и сидел бы сейчас Булгарин в крепости вместе с прочими рылеевскими друзьями.

А Булгарин глотал куски и вспоминал быка, которого их взвод съел в восемьсот одиннадцатом в Испании. Бык предназначался для корриды, и какой-то грязный полубезумный старик принялся убеждать их, что так поступать не следует, потому что для боевого быка позорно закончить жизнь на вертеле. Старик был навязчив и мерзок, его редкая бороденка тряслась, и по ней текли слюни. Когда их капрал приставил ружье к уху зажатого узким стойлом быка, старик толкнул приклад, и пуля угодила в землю. Тогда капрал ударил старика плашмя саблей, перезарядил ружье и убил-таки быка. И все время, пока бык жарился, пока они обгладывали кости, и позже, когда легли спать, откуда-то со стороны доносились стенания старика, похожие на вой раненой собаки, и хотелось встать, взять ружье и выстрелить ему в ухо. Капрал так и поступил. Они наконец смогли заснуть, а под утро на них напали какие-то люди. Булгарин вскочил на шум и ничего не успел понять до того, как чей-то клинок вонзился прямо в сердце. И это была его вторая смерть.

Черт его знает, почему сейчас это вспомнилось!..

Булгарин вытер полные губы и откинулся на спинку стула. Не меняя позы, погладил Леночкино запястье. Заметил, что Грибоедов следит глазами за движениями его руки.

— Сейчас, сейчас... — сказал ему.

— Что? — не понял Грибоедов.

— Сейчас отдохну малость и шипучку принесу.

— Не стоит. — Грибоедов поднялся из-за стола. — Я пройдусь лучше, сигару на свежем воздухе выкурю и лягу спать.

«Я с тобой», — едва не сказал Булгарин бездумно, но вовремя прикусил язык. Глупо было, отяжелев после вкусной еды, тащиться куда-то: наоборот, следовало посидеть полчаса в расслаблении.

Грибоедов вышел. Булгарин посмотрел на часы: было около одиннадцати. Виселицу в тюрьме уже, наверное, разобрали и везут на кронверк. Что-то сейчас поделывает Кондратий? Плачет, молится, пишет прощальные письма? Рылеев хвалился следствию, что мог остановить мятеж в любую минуту, но сделать этого не захотел. Даже если это правда, зачем усугублять свое положение таким признанием? Логика Рылеева была Булгарину не понятна.

Он сходил в кабинет за шипучкой, аккуратно, не пролив ни капли, откупорил бутылку и налил Леночке и себе. Молча выпили. Потом он поцеловал ей руку и поднялся. Леночка встала тоже. Булгарин положил ладонь на ее теплую талию, собрался притянуть к себе, но Леночка опередила это движение, положила ему голову на грудь. В обнимку они дошли до спальни.

— Отвернись. — сказала Леночка и стала раздеваться.

Булгарин отошел к окну. Последние солнечные лучи освещали верхушки сосен, наступали сумерки, ничуть, впрочем, в петербургском июле не отличаемые цветом от ночи.

— Я легла, — сказала Леночка за спиной. — Может быть, ты никуда не поедешь? — И добавила тихо, с хрипотцой: — Иди ко мне, ложись...

Булгарин подошел к ней, наклонился, поцеловал в лоб и отпрянул так быстро, что ее руки, хотевшие обнять его, поймали воздух.

— Спи, я буду к утру, — сказал он и покинул спальню.

Он вышел к Большой Невке, растолкал спящего на дне ялика парня и поплыл к Петропавловской крепости.

Было светло, и с воды различались предметы на берегах. Неспешно они обогнули Каменный остров, вошли в Неву и услышали слабый барабанный бой, перемежаемый звуком труб, — он доносился как будто бы отовсюду, и Булгарин догадался, что это идут по улицам отряды, посланные к месту казни от разных полков. По мере того как подплывали к крепости, барабаны звучали все гуще. Ялик вошел в Кронверкский пролив, и тут барабаны неожиданно смолкли. На смену им пришли звуки молотков, отдаленные, но хорошо слышимые в ночной тишине. Булгарин велел пристать к берегу и ждать, а сам спрыгнул на землю и смешался с людьми, стоящими на площади перед валом. На валу за солдатским оцеплением заканчивали сколачивать эшафот. Он решил подойти поближе, но тут кто-то грубо схватил его за руку. Булгарин обернулся и увидел Дельвига.

— Уходите, — прошипел Дельвиг, — вам здесь не место. Не кощунствуйте, уходите, или я за себя не ручаюсь.

— А если не уйду? — Булгарин презрительно сощурился.

— Тогда я, не считаясь ни с чем, устрою скандал и добьюсь, чтобы нас обоих свели на съезжую. Представьте физиономию шефа жандармов, когда ему доложат, что вас, журналиста, пользующегося особым доверием правительства, доставили в полицию прямо с места аутодафе, как какого-нибудь бунтовщика.

Булгарин пожал плечами.

— Я не виноват, барон, что действую на вас, как тряпка на быка.

— И тем не менее... — Дельвиг судорожно дернул рукой, словно хотел дать пощечину, но в последний момент передумал.

— Вам тоже не след записываться в бунтовщики, — усмехнулся Булгарин в ответ на его нерешительность. — Но раз уж вы не в силах владеть собой, то я, пожалуй, войду в ваше положение и удалюсь — единственно для того, чтобы отнять у вас повод совершить самоубийственную глупость... До свидания, барон!

Булгарин вернулся к ялику и приказал возвращаться назад. Он не жалел, что не увидит казни; вида эшафота — при его-то богатом воображении — было достаточно, чтобы представить ее в подробностях и при надобности описать в «Северной пчеле»; хотя он понимал, что такая надобность вряд ли возникнет.

Когда вышли из-под прикрытия крепости, стало свежо; ветер дул с моря, навстречу течению. Булгарин присел на корме, подпер ладонью подбородок и прикрыл глаза. Он вспомнил, какой испытал ужас, узнав, что на допросах мятежников то и дело всплывает его имя. Сам государь посчитал нужным спросить у Александра Бестужева, были ли замешаны в дело журналисты. «Нет, они не имели о наших планах ни малейшего понятия», — отвечал Бестужев. «Но ведь вы были с Булгариным в постоянных сношениях», — удивился государь. «Это так, но доверять ему до конца мы не могли. Он поляк, и дело России ему чуждо». Что ж, спасибо Бестужеву, Рылееву и всем прочим. Спасибо, что не замарали его имя, не утащили за собой в пропасть...

Снова ударили барабаны. Булгарин сидел с закрытыми глазами, но все равно видел загнанных внутрь солдатского каре заговорщиков и гарцевавшего на коне Голенищева-Кутузова, истинного цареубийцу, принявшего четверть века назад участие в удушении Павла I и теперь руководившего наказанием цареубийц несостоявшихся. По одному их выкликали, ставили против отряда, представлявшего род войск, в котором они служили до мятежа, ломали над головами заранее подпиленные шпаги, срывали эполеты, знаки отличий и мундиры и, тут же напялив на них арестантские халаты, уводили обратно в казематы.

Уставший, продрогший Булгарин не открывал глаз, но видел, как на вал в сопровождении солдат и полицейских надзирателей вывели пятерых главных преступников. Кандалы на ногах заставляли их идти мелким гусиным шагом, руки были перетянуты ремнями. Впереди шел Каховский, за ним попарно Бестужев-Рюмин с Муравьевым и Пестель с Рылеевым. Эшафот, однако, еще не был готов, стучали молотки. «C'est trop»^{44}, — с отвращением сказал Пестель. Их посадили на траву подле эшафота. Молотки продолжали стучать. Ялик плыл уже по Большой Невке, но Булгарин все равно слышал их стук.

Наконец эшафот был достроен. Преступников подняли с травы. Протоиерей Казанского собора Мысловский подошел, чтобы напутствовать их в страшную дорогу, дал приложиться к кресту. Тут же их взвели на помост, надели каждому на шеи аспидные доски с именами и описанием вины, на головы мешки, а уж поверх мешков петли. О, Булгарин знал, как это неприятно, когда шею обнимает петля. Его повесили в Ревеле, после неудачной кражи, без суда и следствия. И это была его первая смерть.

Прежде чем задохнуться, он увидел в просвет ветвей кусок неба и слепящий шар солнца, потом зрение померкло, душа оставила материальную оболочку и понеслась по длинному полутемному коридору, чтобы вдруг оказаться в громадном прямоугольном зале, набитом такими же, как она, вновь прибывшими душами. Какой-то мелкий служка указал ей место в конце очереди, начинавшейся у стола, за которым лихо орудовал печатью пожилой демон. Когда душа Булгарина наконец добралась до стола, демон быстро пробежал глазами возникшее из воздуха дело и сказал тихо:

— В Особую управу.

Приложил печать и почему-то подмигнул.

Сразу откуда-то сбоку выскочил вертлявый демон и веером погнал легкую, как облачко, душу Булгарина в другое помещение. Здесь под низкими сводами сидел еще один демон и ковырял в носу. Стол перед ним был уставлен табличками с надписью «Вербовка» на разных языках, а в руках он вертел песочные часы. При виде души Булгарина он поставил часы на стол, последил некоторое время за струйкой песка и сказал лениво:

— Поясняю: вы находитесь в Особой управе Канцелярии Сильных Мира Сего. Все решают минуты, и надо бы поспешить... — Демон замолчал, вынул из носа козявку, посмотрел ее на свет и вытер палец о край столешницы. — Новые задачи, кои поставлены перед Особой управой, ведут к увеличению штата наших осведомителей в земной жизни. Вам предлагается занять одну из вакансий. В случае согласия вас вернут в ваше прежнее тело. Ответ надлежит дать... вот это... пока песок того... иначе тело станет непригодно. Мой вам совет: соглашайтесь. Если откажетесь, пойдете обычным порядком и нахлебаетесь. Здесь вам одна дорога — в младшие демоны, будете горшки за чиновными демонами выносить. И это при том, что, как явствует из вашего дела, — в руках демона материализовалась папка, — натуру вы имеете деятельную, импульсивную...

Тем временем песок в верхней половине часов стремительно таял.

— Если дадите согласие, вас не только вернут обратно к земной жизни сейчас, но будут возвращать и после следующих двух смертей. Тем самым вы опрокинете нелепую поговорку насчет двух смертей, которым не бывать. Бывать, еще как бывать!.. А кроме того, вам помогут со связями. Наших ведь там, среди людей, много. Не скрою, заодно они над вами надзирать станут. Между прочим, своими сообщениями они вообще вас уничтожить могут, если по глупости или злонамеренно вредоносничать начнете. Но и вы их тоже. Тонкость в том, что ни вы их, ни они вас знать не будут, то есть не будут знать о вашей настоящей роли и станут осведомлять о ваших поступках в обычном установленном для людей порядке.

Песка в верхней половине часов осталось совсем мало.

— Скажу вам по секрету, — продолжал свою вязкую речь демон, — что главная ваша задача будет доносить даже не о людях, которые рано или поздно сюда попадут и все равно ничего утаить от нас не сумеют, а о таких же, как вы, осведомителях. Если докажете свою полезность, то, когда помрете окончательно, сможете рассчитывать тут у нас на тепленькое местечко. И орденок вполне могут дать. Ну как, согласны?

Последние песчинки проскакивали в этот миг в узкое горлышко часов, но душа Булгарина успела-таки выкрикнуть:

— Согласна, согласна..

— За-ме-ча-тель-но! — по слогам произнес демон.

И вслед за этим душа Булгарина пронеслась по полутемному коридору в обратном направлении и ввалилась в бьющееся в конвульсиях тело.

Когда зрение вернулось к Булгарину, он увидел, что лежит под деревом и какие-то люди стаскивают с него петлю.

Ялик споро шел по течению Большой Невки. Над водой стлался утренний туман.

А на кронверке Петропавловской крепости палачи Карелин и Козлов (слух насчет выписки палачей из Швеции был неверен, нашли своих, доморощенных) нажали пружины, и доски ушли из-под ног висельников. И в то же мгновение трое, и среди них Рылеев, сорвались вниз. «Проклятая земля, здесь даже повесить как следует не умеют!» — закричал Рылеев, держась за лицо, разбитое при падении в кровь. Но ничего — палачи мигом исправились и повесили сорвавшихся снова, на этот раз крепко.

Булгарин легко спрыгнул на берег и быстрым шагом дошел до дома. Еще издали увидел, как в окне Грибоедова вспыхнул огонек — Александр не спал, курил. Булгарин отворил дверь и, стараясь не шуметь, на цыпочках двинулся к себе. У дверей Грибоедова он остановился, вдохнул сладковатый запах сигарного дыма. Слышно было, как в комнате поскрипывают половицы. Булгарин понял: Александр ходит из угла в угол, как волк в клетке. «Стоило мне постараться, — с ошеломляющей ясностью подумал Булгарин, — и мерил бы ты другую клетку. Ты ведь был в моей власти. Но я ничего такого не захотел, я, наоборот, помогал тебе...»

Улыбаясь своим мыслям, он прошел в спальню. Леночка ровно дышала во сне. Он разделся, постоял немного, потом резко откинул одеяло и навалился на нее всем телом. Леночка вскрикнула, но он одной рукой зажал ей рот, другой, впечатав пятерню в бедро, раздвинул ноги и задвигался, задвигался, задвигался, будто вновь в нем включилась неумолимая паровая машина...

Из донесения санкт-петербургского

генерал-губернатора П. В. Голенищева-Кутузова

императору Николаю I

Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком как со стороны бывших в строю войск, так со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неуменью устраивать виселицы при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьев — сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу.

Из «Записок» поэта А.Н. Креницына:

Доносительство Булгарина было чисто добровольное. Он находил в нем интерес и политический, и коммерческий, иногда же действовал просто по желанию. Таким образом, поговаривают, он донес следственной комиссии на своего племянника Демьяна Искрицкого, поручика Генерального штаба, который был членом тайного общества только формально, однако же после доноса дяди провел год в крепости.

Булгарин не раз публиковал и дополнял

«Воспоминания о незабвенном А. С.Грибоедове».

Ответом, ему стала эпиграмма П. А. Вяземского:

К усопшим льнет, как червь,  Фиглярин неотвязный.

В живых ни одного он друга не найдет:

Зато, когда из лиц почетных кто умрет,

Клеймит он прах его своею дружбой грязной.

— Так что же? Тут расчет: он с прибылью двойной,

Презренье от живых на мертвых вымещает,

И чтоб нажить друзей, как Чичиков другой,

Он души мертвые скупает.