Не веря воскресенья чуду.
На кладбище гуляли мы.
Осип Мандельштам, 1916
Когда чета Соллогубов, за которой спешно послали лакея Василия, вернулась в свой дом у Симеоновского моста, что на Фонтанке, все было уже кончено. Холодеющее тельце сына Володеньки лежало в кроватке, в щелках полуоткрытых безжизненных глаз виднелись сереющие полоски белков.
— Матушка... не уберегли-и-и... прости, матушка! — бросилась к графине кормилица. — Круп проклятый... задуши-и-ил!..
Графиня Софья Ивановна молча отстранила ее, наклонилась, поддерживаемая мужем, над трупиком сына и произнесла одними губами:
— Бог дал. Бог взял...
Тут, однако, ей сделалось дурно. Граф Александр Иванович с помощью лакеев перенес жену в спальню, побыл там немного и снова вернулся к мертвому сыну. Тот лежал, словно спал. Граф опустился на колени и неловко, будто опасаясь близости со смертью и готовясь в случае чего мигом отдернуть руку, прикоснулся к посиневшему лицу ребенка; оно было холодное, искривленный ротик придавал ему сходство с греческой маской. Александр Иванович повернулся к образам и стал молиться еле слышно, потом поднялся, вытер слезу и, больше не говоря ни слова, рассеянной походкой пошел в кабинет.
Чуть позже приехал задержавшийся священник, совершил необходимый обряд — уже в присутствии бабушки усопшего младенца Натальи Львовны Соллогуб, урожденной Нарышкиной, дочери одного из многочисленных фаворитов Екатерины II. Когда священник выходил из дома, приехала другая бабушка — Екатерина Александровна Архарова, вдова московскою военного губернатора. Причуды ее были известны, но сейчас выглядели неуместно. Она всегда и всюду таскала за собой странную свиту, и священник, садясь в свой экипаж, недоумении смотрел рыбьими глазами, как из чрева гигантского запряженного четверкой разномастных коней рыдвана, более присталого провинциальному архиерею, выгружаются дворецкий Дмитрий Степанович в белоснежном жабо, горничные Аннушка Кривая и Марфуша Рябая, мрачный калмык Тулем, пузатый карлик Василий Тимофеевич, грызущий сахарный сухарик, и приживалка полковница Александра Николаевна Шлейн с недовязанным чулком
Удивительная процессия проследовала в дом. Оттуда донеслись жалобные крики Софьи Ивановны. Когда Архарова, утешив дочь, величественно вплыла, сопровождаемая приживалкой-полковницей, в комнату к покойному внуку, он, обмытый уже, лежал на столе со скрещенными на груди ручками. Екатерина Александровна передала палку, на которую опиралась, полковнице и долго шептала перед иконой: потом поцеловала младенца в узенький лобик и приказала принести простыню, сама накрыла его, что-то коротко приказала и, приняв палку, столь же плавно вышла из комнаты. С мертвым ребенком осталась одна полковница Шлейн: она примостилась на краешке стула и добыла из ридикюля неизменный чулок...
Между тем наступала ночь. Нарышкина уехала, граф проводил мать и, чтобы не слышать тяжелых рыданий жены, окончательно заперся в кабинете; но крики долетали и туда. Несчастье случилось, когда Софья Ивановна едва оправилась от трудных родов и еще пребывала в нервическом настроении, которое выплескивалось прежде всего на мужа. Доходило до ненависти, беспричинной и вызывавшей у него ответное раздражение. Да что уж теперь об этом... Александр Иванович походил немного по кабинету, присел за стол, чтобы сделать в дневнике запись о смерти сына, но рука предательски задрожала. Он отложил перо и подумал, что все-таки стоит пойти к жене. В этот момент дверь без стука отворилась и вошла, опираясь на палку, теща.
— Ты уж извини, батюшка, я запросто, — сказала Екатерина Александровна. — Пришла сообщить тебе, что на ночь у вас останусь. Софья совсем не в себе, склянку с нюхательной солью разбила о стену, доктора прогнала, только я одна и смогу успокоить.
— Может быть, мне самому пойти к ней?
В вопросе графа столь явственно прозвучало нежелание делать этот жертвенный шаг, что старуха усмехнулась:
— Не надо, батюшка. Я без тебя управлюсь.
— А то я как раз собирался... — сказал граф с видимым облегчением. — Не знал только, захочет ли она меня видеть.
— Лучше повремени. Помолись и приляг отдохни. Да и диван у тебя, как вижу, уже разобран...
Граф обернулся и с удивлением заметил взбитую подушку и свисающий с дивана плед. Он хотел было что-то сказать, но вдруг почувствовал, как накатывает усталость и нестерпимо хочется спать. Александр Иванович присел на диван и успел подумать, что поступает нехорошо — сейчас ему следует не дремать в постели, а страдать... потому что Володенька... потому что...
— Так и надо, батюшка, так и надо... — проговорила Архарова, притворила за собой дверь в кабинет и быстро, насколько позволили больные ноги и грудное тело, направилась к покоям дочери.
По мере того как она приближалась, плач Софьи становился все тише и, когда Екатерина Александровна оказалась на пороге, замолк совсем.
— Капли помогли, барыня, — шепотом сказала Степанида, горничная Софьи. — Слава те, Господи! А то ведь умаялась совсем. Горе-то какое: сначала доченьку потерять, теперь сыночка...
Архарова сделала едва заметный жест, и за ее спиной возникла Аннушка.
— Побудешь здесь... поняла? — сказала она. Аннушка закивала, моргая в такт кивкам единственным глазом. — А ты, — обратилась Екатерина Александровна к Степаниде, — иди спать. Моя девка Софью посторожит не хуже твоего...
Степанида покачнулась, будто ее толкнули в спину, и сомнамбулической походкой покинула комнату. Архарова вышла следом за ней, посмотрела, как она с высоко поднятой головой, нащупывая пол носками башмаков, удаляется по коридору. Сама Екатерина Александровна направилась в комнату, куда временно, подальше от траурной суеты, перевели полуторагодовалого внука Льва, последнего оставшегося в живых из рожденных Софьей детей. Нянька, бывшая при Льве, встала при ее появлении.
— Иди спать, — сказала Екатерина Александровна, — Марфуша за тебя посидит.
И в самом деле, возле спящего ребенка откуда ни возьмись появилась Марфуша Рябая. Архарова подождала, пока нянька — той же походкой, что и Степанида, — выйдет из комнаты, подошла к внуку и погладила белобрысую головку. Постояла над ним немного, повздыхала и пошла на половину прислуги.
Здесь за длинным обеденным столом перед тарелкой с пирожными сидели дворецкий Дмитрий Степанович, калмык Тулем и болтающий ножками карлик Василий Тимофеевич с перемазанным кремом бульдожьим лицом. При появлении Архаровой все трое попрятали лафитники с янтарной жидкостью, и если первые двое поставили их на пол, то Василий Тимофеевич, до пола не достающий, продолжал удерживать лафитник под столом на весу. Екатерина Александровна сделала вид, что ничего этого не заметила, и спросила:
— Ну что, все готово?
— Как же, матушка, мы завсегда-с... — отвечал за всех, заплетаясь языком, Дмитрий Степанович; взбитый хохол на его голове наклонился набок, а жабо приспустилось на широкий узел галстука. — А что до слуг тутошних, то они спят-с... все до единого...
— Притомились! — захихикал Василий Тимофеевич.
Екатерина Александровна укоризненно взглянула на него, молча обошла стол, наклонилась, навалившись всем телом на столешницу, и подняла спрятанную за ножкой бутылку.
— Что ж, пошли тогда, — сказала она. — Только ты, Василий Тимофеевич, лафитничек здесь оставь, а то там негоже будет с лафитничком-то...
Медленное шествие направилось в комнату, где лежал умерший мальчик. Впереди тяжело стушила Екатерина Александровна, за ней важно шествовал Дмитрий Степанович, ему в затылок дышал прямой, будто аршин проглотил, калмык Тулем, и последним шел, выпятив живот, Василий Тимофеевич. В тиши не спящего дома глухо раздавался стук палки по наборному паркету.
Полковница Шлейн ждала их: стоило Екатерине Александровне подойти к дверям, как она распахнула их и отошла в сторону. Архарова первым делом подошла к иконам, перекрестилась и неожиданно громко сказала:
— Прости нас, Господи! А не простишь, так что ж... — С этими словами она сняла с плеч турецкую шаль и протянула полковнице. — Закрой образа...
Шлейн исполнила приказание. Екатерина Александровна опустилась на стул, все прочие расположились вокруг покойника.
— Говори первым ты, Дмитрий Степанович. Будут ли еще дети у Софьи?
— Нет, матушка, этот последний. — Дворецкий кивнул на мальчика, лежащего под простыней.
— Значит, кроме Левушки, никого не останется? — переспросила Архарова.
— Тоже не жилец, матушка. В бытность с отцом и матерью в Париже ударится головой о мраморную статую в Тюильрийском саду, и это станет причиной его преждевременной кончины.
Архарова тяжко вздохнула.
— Василии Тимофеевич, скажи, была ли у Володеньки будущность?
— Была, матушка. Вижу впереди у него чуть ли не семьдесят годков, если охранительные силы будут надежные.
— Какой карьер его ждал?
— Сочинительство. Со стихотворцем Пушкиным дружбу водить мог.
— С Василием Львовичем, что ли, с шалопутом этим? — поморщилась старуха.
— С племянником его, Александром. Сейчас этот Александр вьюнош, но в будущем станет наипервейшим русским пиитом. А когда убьют его, место наипервейшего пиита займет другой сочинитель, Лермонтов, и с ним твой внучек, матушка, тоже...
— Я тебя не о его друзьях-пиитах, я тебя о карьере спрашиваю. Где служить мог, каких чинов достичь?
— Камергером был бы пожалован, но большой карьер ему не светил...
— Под конец земного срока своего Владимиру Александровичу определено было возглавить комиссию по преобразованию тюрем-с, — вставил Дмитрий Степанович.
Екатерина Александровна поджала губы.
— Чинам, матушка, образование мешает, а его, внука твоего, университет дожидался, — сказал Василий Тимофеевич. — Граф Александр Иванович человек новых взглядов и непременно послали бы сына учиться. В Дерпт, кажись... Есть такой город, матушка?
— Как же ему не быть!..
— Если бы не сегодняшний случай, мог бы внук твой выучиться, написать повесть «Тарантас» и весьма ею прославиться... — Карлик вдруг напрягся, но не сдержался и громко икнул.
— Тьфу! — не выдержала Екатерина Александровна. — Давай лучше ты, Дмитрий Степанович. На ком жениться мог?
— На Виельгорской Софье Михайловне, графа Михаил Юрьевича дочке. Императора Николай Павловича вижу посаженым отцом невесты.
— Другое дело, — Екатерина Александровна посветлела лицом, — Виельгорские — приличная фамилия... Как же его при таких дедах и тесте в сочинители угораздило? Чудны дела твои, Господи!
— Матушка! — вмешался Василий Тимофеевич. — Граф Михаил Юрьевич сон про скачущий памятник царю Петру...
— Слышала я про этот сон много раз. Третьего дня у Нарышкиных он его опять пересказывал...
— Так вот, — не пожелал уняться Василий Тимофеевич, — он этот сои поэту Пушкину перескажет, а тот пиесу напишет, «Медный всадник». Весьма будет считаться выдающаяся пиеса... Ик!
Екатерина Александровна с неожиданным для нее проворством схватила вязанье приживалки и через стол швырнула в карлика. Тот протестующе взмахнул ручонками и залопотал что-то неразборчивое.
— Что с него взять, с герметика... — пробормотала Архарова, разом переменив благоприятное мнение о Виельгорском; мысли ее, впрочем, были далеки от графа с его пристрастием к тайным наукам. — Я многих похоронила — детей и внуков тоже... Таков закон, и не нам его менять, но Софью жалко. По всему вижу, путного от Володеньки ждать не приходится, но ради дочери возьму грех на душу. Приступайте, — она махнула рукой, — приступайте, пока не передумала...
Шлейн сбросила простыню с мальчика.
— Тулемка, давай! — приказала она калмыку.
Тот схватил маленькое закоченевшее тельце так, будто еще совсем недавно не принадлежало оно живому существу, и принялся подбрасывать, мять, сгибать, растирать его; при этом Тулем мычал какую-то ему одному ведомую мелодию. Наконец он бросил трупик животом на стол, ударил ладонью по спине, перевернул и что есть силы звучно хлопнул по груди.
И мальчик заплакал. Шлейн захлопотала вокруг него.
Тулем обернулся к Архаровой, широко улыбнулся и что-то прошипел. Видно было, как во рту у него шевелится обрубок языка. Екатерина Александровна смахнула слезинку с молодого, без единой морщинки лица.
— ...А что до охранительных сил, — сказала она, словно отвечая кому-то. — то приставим к внуку Тита Ларионовича, уж он-то не подведет... Александра Николаевна, не суетись ты так, с ним уже ничего не сделается: Володенька теперь здоровее всех нас будет. Лучше образа открой, мне помолиться надо...
Из воспоминаний графа В. А. Соллогуба:
Мало-помалу тело начало согреваться, и я ожил. От этого необычного события мне часто было и досадно, и совестно. Сколько хлопот, разочарований и треволнений мог бы я избегнуть, и затем: если бы из меня вышел человек необыкновенный, то вторичное мое появление на жизненное поприще могло бы быть знаменательным, а то случай из ряда вон исключительный вовсе не оправдал его последствий.
Из статьи «Восковой захват каталепсии»
профессора В.К.Порываева:
Известное с древнейших времен явление гибкого окоченения происходило и с людьми известными. В мемуарах писателя Владимира Соллогуба описывается происшедший с ним самим случай типичной каталепсии.
Из воспоминаний графа В. А. Соллогуба:
Камердинер, Тит Ларионович, находился при мне не только все время моего пребывания в университете, но и долго после этого... Сколько помню, он не старел и не менялся лицом.