Судьба меня в младенчестве убила!..

Александр Полежаев, 1834

Полежаев умирал.

Большую часть времени он находился в забытьи, однако услышал, как врач сказал кому-то: «Этот не жилец, завтра отойдет». Вечером того же дня пришел священник, соборовал его. Полежаев ощутил на губах вкус елея, открыл глаза. Было, вероятно, что-то такое во взгляде его, что заставило священника отшатнуться. После священник долго топтался возле кровати, бормотал неясно и, наконец, растворился в воздухе, будто был порождением бреда.

Наступила ночь — последняя ночь неудавшейся жизни. Рядом зашелся в натужном кашле сосед, звякнула склянка с питьем, прошаркали чьи-то ноги. Солдатская туберкулезная палата полнилась обычными госпитальными звуками, но они не мешали Полежаеву думать. Точнее, ему только казалось, что он думает; на самом же деле все мысли облекались в одну нехитрую фразу: «Лучше бы совсем не появляться на свет...»

Он родился сыном помещика Леонтия Струйского, знаменитого на всю Пензенскую губернию пьяным распутством, и крепостной Аграфены Федоровой; потом стал сыном крестьянина Герасима Афанасьева, ибо оказался записан за его семьей; потом мать выдали за саранского мещанина Ивана Полежаева, и он превратился в Полежаева. Но мещанин Иван Полежаев сгинул без следа, мать умерла, и Струйский взял его к себе — впрочем, поселил с дворней и к своей особе близко не подпускал.

В двенадцать лет его отправили учиться в московскую гимназию и определили в имевшийся при ней пансион. Здесь он начал писать стихи и по прямой дороге оказался на словесном отделении университета. Порядки университета, у многих вызывавшие сравнение с тюрьмой, показались ему воплощением свободы. Наконец, он поверил в лучшую судьбу! Мнилось: жизнь впереди будет безоблачна: но туг пришла весть из Пензы: отец убил в запойном припадке дворового и стараниями либерального Сперанского^{86} сослан в Сибирь: вслед за этим пересох денежный ручеек из отцовского имения. Пришлось подать заявление о невозможности продолжать учебу «по встретившимся обстоятельствам», однако через месяц все устроилось — братья отца договорились о содержании незаконнорожденного племянника. Он окончил университет и ждал получения соответствующего свидетельства, когда случилось самое страшное, что поломало жизнь навсегда, безвозвратно...

Но Полежаев уже не жалел ни о чем. Он просто ждал конца.

Под утро он забылся, и ему приснился сон.

Душу отставного полковника Ивана Петровича Бибикова доставили в Независимый Суд при Канцелярии Сильных Мира Сего фельдсвязью. Полковник скончался только что, и потому душа, не привыкшая еще к своему новому положению, сохраняла форму человеческого тела: в очертаниях ее угадывался даже воротник сюртука, — видимо, быть голой казалось душе неприличным. Судья вновь прибывшей не обрадовался и нелестно подумал о демонах из приемника-распределителя, которые вместо того, чтобы разбираться самим, косяками направляют души в Суд; однако ему не оставалось более ничего, как приступить к изучению материализовавшегося на столе пухлого дела.

С первых же страниц судья понял, что жил Бибиков путано и натворил множество глупостей. Это означало невозможность решить судьбу полковничьей души малыми усилиями. Настроение судьи совсем испортилось, и он приобрел сходство с грозовой тучей — буквальное, надо заметить, сходство, поскольку не имел никакой строго определенной формы и в нормальном состоянии духа больше всего напоминал слабо окрашенный сгусток газа.

— Я должен ввести вас в курс происходящего, — сказал он, с отвращением вглядываясь в колышущуюся перед ним душу и замечая у нее там, где у людей обычно бывают ноги, очертания домашних туфель с немного загнутыми носами. — Вам вменяется в вину вмешательство в компетенцию Канцелярии, связанное с делом поэта Александра Полежаева. Предупреждаю вас, что вы должны говорить одну только правду, но в то же время не обязаны свидетельствовать против самой себя. Следовательно, вы можете не отвечать на некоторые вопросы и даже хранить полное молчание. Однако для ускорения дела я бы советовал вам этим нравом не пользоваться, ибо добьетесь вы лишь неблагоприятного впечатления о себе. Вы имеете право затребовать любую душу, которая захочет свидетельствовать в вашу пользу, но злоупотреблять этим правом я бы вам тоже не советовал, ибо привлечение дополнительных свидетелей затянет дело, но на конечное решение вашей судьбы вряд ли повлияет. Мой вам дружеский совет: признайте свою вину и покайтесь...

— В чем же меня обвиняют конкретно? — прервала слово излияние судьи душа полковника. — Если даже я каким-то образом и вмешался в дела Канцелярии, то замечу, что, будучи жив, я о ее существовании не подозревал...

— Незнание не является оправданием, — быстро вставил судья. — Кроме того, замечу, что слово «душа» женского рода и поэтому следует говорить не «вмешался» и «подозревал», а «вмешалась» и «подозревала». О полковнике Бибикове вам надлежит говорить в третьем лице — вы не должны впредь отождествлять себя с ним. Таковы правила... А что до конкретных обвинений, то вы о них сейчас узнаете. Итак... Я открываю слушание дела по обвинению души Бибикова Ивана Петровича во вмешательстве Бибикова Ивана Петровича в компетенцию Канцелярии, выразившемся в стремлении изменить установленный и записанный в Книгу Судеб порядок жизни поэта Полежаева Александра Ивановича. Прошу, — обратился он к секретарю Суда. — зачитать характеристику Бибикова.

— Бибиков Иван Петрович, земной срок шестьдесят восемь лет, при жизни отличился на разных поприщах и отмечен многими наградами, — бодро затараторил секретарь, переливаясь всеми цветами радуги. — В 1826 году зачислен в жандармский корпус, несколько позже переведен в Третье отделение. Имел личное поручение от генерал-адъютанта Бенкендорфа Александра Христофоровича, родственником коего являлся, наблюдать за тогдашними московскими литераторами. Свел знакомство со многими из них и был принят своим в их среде, чему способствовала его собственная склонность к стихосложению. Сыграл важную роль в судьбе поэта Полежаева, в связи с чем привлек к себе внимание Канцелярии Сильных Мира Сего. Позже, однако, когда изменения в судьбе вышеупомянутого поэта Полежаева, происшедшие при активном участии Бибикова, получили одобрение Канцелярии, а сама измененная судьба Полежаева была сочтена достойной записи в Книгу Судеб, Бибиков проявил непоследовательность в отношении вышеупомянутого поэта и своими действиями вошел в противоречие с записью в Книге Судеб.

Секретарь умолк.

— Вот так-то, подсудимая, — сказал судья. — Вина ваша очевидна. Поэтому еще раз настоятельно предлагаю признать предъявленное обвинение, а я, в свою очередь, назначу вам минимальное наказание. Но рукам?

Последнее, если учесть отсутствие рук, как у судьи, так и у подсудимой души, выглядело немного странно. Но душа Бибикова была настолько взволнована, что не обратила на это внимания.

— Я еще раз повторяю и прошу Независимый Суд иметь это в виду, — сказала она, — что не знал ничего ни о Канцелярии, ни о Книге Судеб. Одновременно я признаю, что нанес серьезный ущерб поэту Полежаеву, и готов понести за это заслуженное наказание. Меня же, как я понимаю, судят только за непоследовательность.

— Вы понимаете не совсем правильно, — Судья постарался выглядеть максимально доброжелательным и сделал вид, будто не заметил, что душа опять говорит о себе в мужском роде и отождествляет себя с полковником Бибиковым. — В непоследовательности нет ничего предосудительного, если она не нарушает правил, установленных Канцелярией.

— В таком случае я не признаю себя виновным, ибо всегда руководствовался интересами Отечества, которые выше любых правил...

— Ну что ж... — Судья сделался усталого серого цвета. — Коль скоро вы не желаете заключить с правосудием договор, устраивающий все стороны, я вынужден приступить к опросу свидетелей. Будьте добры, — обратился он к секретарю, — пригласите пребывающую на покое душу, прежде бывшую в теле Шишкова Александра Семеновича.

Секретарь приоткрыл дверь, выкрикнул требуемую душу, подождал, пока она влетит в комнату, и зачитал:

— Шишков Александр Семенович, прозаик, поэт, критик, а также адмирал и герой морских сражений. В момент исследуемого эпизода преступной деятельности Бибикова являлся президентом Российской академии, министром народного просвещения и главой Цензурного ведомства.

— Свидетельница, — обратился судья к душе Шишкова, — прошу извинить за то, что мы потревожили ваш покой. Что вы можете сообщить по существу дела поэта Полежаева? Разумеется, я предупреждаю вас, что вы должны говорить правду и только правду.

— Летом 1826 года, вскоре после казни зачинщиков декабрьского выступления, государь Николай I прибыл в Москву, чтобы по традиции русских монархов короноваться в древней столице. Однако, несмотря на то что торжества и официальные церемонии отнимали у Его величества немало времени, он находил возможность ежедневно заниматься самыми разнообразными делами и, в частности, обратил свой взор на Московский университет. Одной из причин этого послужил рапорт полковника Бибикова, в котором говорилось, что профессоры дают чрезмерную свободу пылким страстям воспитанников, отчего те не уважают законы, и в пример приводились отрывки из поэмы Александра Полежаева «Сашка», наполненной, по словам Бибикова, самыми пагубными для юношества мыслями. Государь потребовал доставить ему полный текст сочинения Полежаева, что и было исполнено. Прочитав его, государь прислал мне записку...

— Не вам, свидетельница, а Шишкову Александру Семеновичу, — уточнил судья. — Напоминаю, что вы пребываете на покое.

— Совершенно верно, — согласилась бывшая душа Шишкова.

— Зачитайте, пожалуйста, эту записку, — обратился судья к секретарю.

— «Имею необходимую надобность вас видеть, равно особу ректора здешнего университета генерала Писарева, и прошу вас быть ко мне завтра, в одиннадцать часов пополудни, и если есть налицо здесь студент Александр Полежаев, то и ему быть тогда же ко мне», — отбарабанил секретарь.

— Продолжайте, свидетельница, — сказал судья.

— Ректору Писареву было приказано доставить Полежаева к министру. Ректор явился к Полежаеву на рассвете, сам разбудил его и привез куда следовало. Министр освидетельствовал внешний вид Полежаева, вплоть до того, что пересчитал пуговицы на мундире, посадил его в свою карету и привез в Чудов дворец, где была резиденция государя. Когда Полежаева ввели к царю, Его величество перечитывал возмутительное сочинение. «Ты ли сочинил эти стихи?» — спросил государь Полежаева. Тот будто потерял дар речи и только кивнул. Государь протянул ему тетрадь и потребовал: ''Читай вслух!» Полежаев стал отказываться. «Читай!» — приказал государь. Полежаев принялся читать, постепенно воодушевился и дочитал свою мерзкую поэму до копца, не избегая непотребных слов и срамных описаний. «Вот образчик университетского воспитания, - сказал государь, когда Полежаев закончил. — Но я положу предел этому разврату. Какого он поведения?» «Превосходнейшего поведения, Ваше величество», — ответил министр, движимый жалостью к Полежаеву.

— Похвальное милосердие, — суконным голосом вставил судья. — И милость к падшим призывал. Как это трогает. Продолжайте.

— «Я дам тебе средство очиститься военной службой, — обратился государь к Полежаеву. — Хочешь в военную службу?» — «Я должен во всем повиноваться Вашему величеству, — сказал Полежаев. — И если Вашему величеству угодно будет видеть меня в солдатах, то я готов». — «В таком случае служи — и служи хорошо. Твое прощение в твоих руках, — сказал государь. — Я буду помнить о тебе, а на случай, если забуду, разрешаю тебе писать мне». С этими словами он наклонил руками голову Полежаева и поцеловал его в лоб.

— Вот-вот! — чему-то обрадовался судья. — Вы не находите, что этот поцелуй выглядит очень странно. Царь за литературную шалость отдает в солдаты молодого человека, почти мальчика, — наказывает его несоизмеримо провинности, а потом поцелуем словно благословляет на страдания... Поскольку этот момент один из ключевых, он требует дополнительного свидетельства. Пригласите-ка, любезный, — кивнул он секретарю, — Писарева Александра Александровича, ныне демона на посылках.

— Здравия желаю! — гаркнул демон, едва переступив порог, так громко, что секретарь с испугу принял изумрудный цвет.

— Вольно, вольно, демон. Вы не на плацу, — проявит демократичность судья. — Секретарь, что у нас там о Писареве?

Секретарь зачитал:

— Писарев Александр Александрович, член Российской академии, попечитель Московского учебного округа, генерал-лейтенант, в последние годы жизни варшавский военный губернатор.

— Свидетель, я предупреждаю вас о необходимости говорить правду и только правду, — сказал судья. — Ответьте на вопрос: верно ли, что, завершая разговор с поэтом Полежаевым, царь Николай I поцеловал его в лоб?

— Так оно и было. Тем самым, полагаю, государь намекал Полежаеву на возможное свое милосердие, которое, как показали дальнейшие события, тот не пожелал оценить. Представьте себе, он в своих солдатских стихах называл государя злобным тираном, удавом, вторым Нероном, Иудой...

— Достаточно, — сказал судья. — Пригласите пребывающую ныне в полицейском запасе душу, прежде бывшую в теле царя Николая 1. Представлять царя не надо. Свидетельница, — обратился он к влетевшей душе, — предупреждаю вас о необходимости говорить одну только правду. Объясните Независимому Суду, чем объясняется поцелуй, запечатленный императором на челе поэта Полежаева?

— В отношении Полежаева Его императорское величество повел себя, как строгий, но справедливый отец, который не хочет наказывать любимое дитя, но ради вразумления его вынужден применить наказание. Его императорское величество страдал вдвое больше Полежаева оттого, что обстоятельства заставили его быть столь суровым.

— М-да... Более к вам пока вопросов не имею. Подсудимая, я думаю, вам будет интересно знать, что именно этот поцелуй вызвал у Канцелярии интерес к личности Полежаева и в конечном итоге привел к одобрению изменений в его судьбе и к внесению соответствующей записи в Книгу Судеб.

— Я не вполне понимаю... — сказала душа отставного полковника.

— То-то и удивительно, что не вполне. Бибиков ведь служил в Третьем отделении, а там, против существующего мнения, не держали тех, кто не вполне понимает. Вы знали прежде об этом поцелуе царя?

— Знал... то есть знала.

— Вы знали об этом поцелуе и все-таки питали иллюзии, что император простит Полежаева? Не верю!

— Я не смела и не смею подозревать Его величество в неискренности.

— Верноподданнические чувства вам зачтутся. Кстати, вам известно, чем завершился разговор царя с Полежаевым?

— По выходу из кабинка царя Полежаеву вручили предписание явиться в Бутырский пехотный полк, куда его определили унтер-офицером. В первые месяцы военной службы Полежаев был поведения самого примерного, ибо надеялся, что обещанное прощение царя не замедлит и ему как окончившему университетский курс будет присвоено офицерское звание. Затем он, пользуясь разрешением царя, стал подавать один за другим рапорты на высочайшее имя и, наконец, самовольно оставил полк. О причинах этого лучше всего спросить у него самого...

— Хорошо. Давайте-ка сюда пребывающую на покое душу, бывшую прежде в теле поэта Александра Полежаева.

Секретарь впустил душу Полежаева и зачитал представление:

— Полежаев Александр Иванович, поэт, окончил Московский университет, однако свидетельства о том получить не успел, поскольку был отдан в военную службу за поэму «Сашка» неприличного содержащий Оставшиеся одиннадцать с небольшим лет земного срока проходил солдатом и унтер-офицером разных полков, неоднократно наказывался за неповиновение, более полугода просидел на гауптвахте в сыром подвале, где заработал чахотку, и даже подвергался жесточайшей порке. Похоронен был в офицерском мундире, поскольку за несколько дней до смерти, когда уже находился в беспамятстве, пришел приказ о его производстве в прапорщики.

— Хорошо, — сказал судья. — Я приношу вам, свидетельница, извинения за то, что мы нарушили ваш покой, и предупреждаю вас, что здесь следует говорить только правду. Скажите, пожалуйста, почему Полежаев самовольно оставлял расположение военной части — насколько нам известно, это происходило не раз и не два...

— Он обращался к императору, но никакой реакции на письма не следовало, и Полежаев вообразил, что они не доходят по назначению. Тогда он бежал впервые — в безумной надежде пробраться в Санкт-Петербург и напомнить о себе.

— Скажите, свидетельница, — обратился судья к душе, бывшей когда-то в теле императора, а теперь пребывающей в полицейском запасе, — царь знал о письмах Полежаева?

— Ему докладывали. Но я не помню что именно...

— Секретарь, прошу зачитать резолюцию, собственноручно начертанную Его величеством после побега Полежаева.

— «По разжалованию в рядовые с лишением личного дворянства и без выслуги».

— Это означает двадцать пять лет солдатской службы без надежды на улучшение участи, — сказал судья. — Впрочем, как явствует из дела, через три года за отличие в войне против горцев Полежаев вновь был произведен в унтер-офицеры.

— Что мне с того? — Душа царя поколыхалась в воздухе.

— Вам — ничего, — сказал судья. — Подсудимая, когда у Бибикова созрела мысль, что Полежаеву следует помочь?

— Летом 1834 года. Я... то есть Бибиков приехал по делам своих рязанских имении в Зарайск и там услышал о Полежаеве, тогда унтер-офицере квартировавшего в городе Тарутинского егерского полка. Рапорт Бибикова восьмилетней давности послужил причиной несчастий Полежаева, и полковник хотя не видел своей вины, тем не менее полагал себя обязанным сделать все возможное для облегчения участи поэта. К тому же, наведя справки, он понял, что Полежаев не порочен по природе своей. С детских лет его преследовали всякие беды, в силу обстоятельств он не сумел получить должного воспитания, но душа его осталась чиста. — Душа отставного полковника поклонилась душе поэта. — Бибиков, до того знавший Полежаева лишь заочно, свел с ним знакомство и пригласил его отдохнуть вместе со своей семьей в подмосковном селе Ильинском. Поэт провел там несколько недель, и так вышло, что за это время Полежаев и дочь Бибикова Екатерина полюбили друг друга. Я не хотел бы говорить за мою дочь и просил бы пригласить сюда ее душу...

— Это, подсудимая, невозможно, — с усмешкой в голосе сказал судья, — Екатерина Бибикова, как вам известно, жива и будет здравствовать еще долгое время. Не хотите же вы, чтобы мы дожидались, пока закончатся ее земные дни? Или вы предлагаете устроить выездное заседание?

— Тогда я буду говорить о себе. Я решил исхлопотать Полежаеву офицерский чин и написал письмо генералу Бенкендорфу. Мое ходатайство возымело действие: было открыто дело «О монаршем воззрении на участь унтер-офицера Тарутинского егерского полка Полежаева».

— Подсудимая, делаю вам повторное замечание в связи с систематическим нарушением правил использования слов мужского рода. Секретарь, занесите замечание в протокол и затем зачитайте резолюцию императора по поводу ходатайства Бибикова.

— «Производством унтер-офицера Полежаева в прапорщики повременить», — отчеканил секретарь. — И вот тут еще приколоты обращенные к императору стихи, сочиненные Бибиковым, но приписанные им Полежаеву.

— Что за стихи? — поинтересовался судья.

— Покаянные, со слезной просьбой. Есть пояснение, что Полежаев каяться как должно отказывался, просить за себя не хотел, и тогда Бибиков стал действовать от его имени.

— Продекламируйте хотя бы несколько строк для полноты картины.

Секретарь прокашлялся и прочитал нараспев:

— Стихи не блестящие, — констатировал судья. — Но, как вы понимаете, подсудимая, беда не в этом, а в самом факте их существования. Посмотрите, что получается. Полковник своим рапортом ввергает Полежаева в бездну, и это заканчивается, хотел он того или нет — не важно, внесением имени поэта в Книгу Судеб, а потом полковник вдруг пытается дать делу обратный ход. Да если так начнут поступать все, то порядок мироздания рухнет и погребет под обломками и тот мир, и этот. И врете вы, подсудимая, что ни в чем себя не считали виноватой, очень даже считали. Если оставить в стороне казуистику, то вы, подсудимая, в частности и Бибиков Иван Петрович в целом повели себя в истории Полежаева так, будто были не полковником Третьего отделения, а малокровной институткой. Не по-мужски, словом, себя повели. Однако ощущение вины у вас ложное — не было у вас никаких шансов повернуть жизнь Полежаева вспять. Не было! Хотя, должен заметить, забот Канцелярии вы доставили немало. Видя ваши старания, кое-кто тут у нас тоже загорелся идеей пересмотреть его судьбу — в качестве эксперимента, само собой. Но мы-то знаем, чем заканчиваются такие эксперименты... — Судья неожиданно фыркнул и переменил тон: — Скажите, подсудимая, есть ли у вас что добавить к сказанному в свое оправдание? Независимый Суд готов выслушать вас.

— Нет, я уже все сказала, — ответила душа полковника.

— Тогда объявляю свое решение, ибо наказание вам очевидно и я не вижу нужды тратить время на его обдумывание. Постановляю: назначить душе Бибикова Ивана Петровича ежедневный поцелуй с пребывающем без права выслуги в чине младшего демона и впредь именовать означенного младшего демона Бибиковым Иваном Петровичем. Секретарь, зачитайте, пожалуйста, стихотворение Полежаева «Живой мертвец», в коем предвосхищено описание господина Бибикова в чине младшего демона.

Секретарь выхватил из груды бумаг тонкий листок и нараспев начал:

При утреннем обходе Полежаева застали без сознания. Подушка была розовой от крови.

Через два часа он умер, и вскоре душа его оказалась в хвосте длинной очереди. Таких одинаковых совершенно очередей, вьющихся по гигантскому залу, было несколько; они заканчивалась столами, за которыми сидели демоны с печатями. Демоны в мгновение ока пролистывали возникающие из пустоты папки с делами, с размаху прикладывали печати к каким-то бумажкам, после чего души куда-то исчезали, а демоны кричали зычно:

— Следующая! Поторапливайтесь, болезные, поторапливайтесь!

Иногда, однако, произносилось короткое:

— В Суд.

Тогда от стены отделялись строгие демоны-полицейские и тащили несчастную душу вон из зала.

Наконец подошла очередь души Полежаева. Демон бросил на нее быстрый взгляд и ударил треугольной печатью по бумажному клочку. Душа Полежаева попыталась прочитать появившийся текст, но тут ее закружило, понесло вверх, и лишь в полете она поняла, что означали плохо пропечатанные красными чернилами буквы.

— Достойна покоя! — крикнула душа Полежаева что было сил.

— Покоя... покоя... покоя... — ответило ей глухое безразличное эхо.

А.И. Герцен «Былое и думы».

Из прибавления к VII главе «А.Полежаев»:

Когда один из друзей его явился просить тело для погребения, никто не знал, где оно; солдатская больница торгует трупами, она их продает в университет, в медицинскую академию, вываривает скелеты и проч. Наконец он нашел в подвале труп бедного Полежаева, — он валялся под другими, крысы объели ему одну ногу.

Из метрической книги

церкви Московского военного госпиталя за 1838 г.:

1838 года января 16 дня Тарутинского егерского полка прапорщик Александр Полежаев от чахотки умер и священником Петром Магницким на Семеновском кладбище погребен.

Из воспоминаний Е.И. Бибиковой,

в замужестве Раевской:

По смерти отца моего, Ивана Петровича Бибикова, последовавшей в 1856 году, он несколько раз являлся мне во сне и говорил, что жестоко, хотя не желая того, поступил с несчастным Александром Полежаевым. И еще говорил, будто за гробом он подвергся осуждению из-за Полежаева, и поэту перед самой смертью было видение о том суде. А кроме того, будто бы в канун своей кончины Полежаев узнал, что главный его недоброжелатель сам лишит себя жизни^{87}... Случись даже оно так, это вряд ли доставило бы радость Полежаеву — ведь по натуре, наперекор своим бедам, он оставался человеком добрым и, хотя в его стихах было много от неверия, душой был истинным христианином.