Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы

В веке железном, скажи, кто век золотой угадал?

Кто славянин молодой, грек духом, я родом германец?

Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!

Александр Пушкин.

Загадка. При посылке бронзового Сфинкса

Вечер у Дельвигов не удался. Ждали Пушкина, но тот заехал к Лавалям, у которых водились самые последние новости о французских событиях^{73}, да так и не сумел от них выбраться и прислал человека с извинениями. Неравноценной заменой ближе к ночи, явился брат его Левушка, в мундире офицера Нижегородского драгунского полка, пребывающий, впрочем, после персидско-турецкой кампании уже второй год в отпуске. Как всегда, Левушка Пушкин был говорлив, сыпал анекдотами и между делом рассказал, будто бы брат Александр на вопрос, точно ли вскоре он собирается жениться, отвечал, что точно и, мол-де, это не последняя глупость, которую он сделает в своей жизни. Но слушали Левушку невнимательно. Даже вечно веселая парочка князь Эристов и Яковлев, с лицейских времен носящий прозвище Паяс, и та реагировала вяло.

Вообще, странный это был вечер. Что-то витало в воздухе и мешало им быть, как обычно, шумной и беззаботной компанией. И это при том, что все шло заведенным порядком. Сначала говорили о литературе и, как водится, поспорили, вспомнив о поэме Подолинского «Нищий», из-за которой у Дельвига с автором весной вышла ссора. Барон Розен осторожно, дабы не обидеть хозяина дома, Подолинского защищал, а поэт и издатель Петр Александрович Плетнев и Василий Николаевич Щастный, переводчик Мицкевича, держались противоположного суждения. Силы были неравны, и Розен, подкрепляя свое мнение авторитетом Пушкина, вспомнил, как исправил при публикации в альманахе «Царское Село» пушкинский стих и Пушкин только благодарен ему остался.

— Неумолимая, ты не хотела жить!^{74} — продекламировал в ответ на это Олёсенька Илличевский, еще один бывший лицеист, весьма похоже копируя голос и выговор Розена.

Бывшую гордостью Розена историю с обращенным к Дельвигу стихотворением «Загадка» все знали наизусть. В третьей строке Пушкин допустил ритмическую неправильность, а Розен заметил это, самочинно переставил два слова и прибавил союз, после чего Пушкин на эту строку, по словам Розена, «налюбоваться не мог». Сам Пушкин тоже усердно придерживался этой версии, неизменно поминал при Розене «Загадку» и повторял, делая важное лицо: «Этот стих мне барон поправил!»

Розен в ответ на реплику Эристова смешался, спор затих сам собой. Жена Дельвига, Софья, села за фортепьяно, тут же рядом с ней оказался Яковлев. Сначала пели макаронические куплеты, сочиненные Эристовым, но приписываемые Пушкину (что последнего смешило чрезвычайно), потом перешли на романсы. Бронзовый сфинкс, которому сопутствовала «Загадка», бесстрастно внимал пению с камина. Яковлев выводил:

Нет, определенно что-то такое носилось в воздухе! Эти грустные стихи Дельвига, положенные Яковлевым на музыку, служили обычно, как говаривал сам их автор, лишь одной из начинок в пироге веселья — чтобы чересчур сладко не было, однако сегодня, когда последний аккорд затих, все продолжали молчать. И ладно бы еще так вел себя один флегматичный хозяин дома, давно, с детских лет, приобретший репутацию сонливого рохли, но и в остальных не наблюдалось привычного оживления. Разве что Софья была в духе и, по обыкновению, несколько возбуждена.

— Уж вечерняя заря... — сказала Софья. — А на реке сейчас невод забрасывают. Мы часто смотреть ходим. А потом роговую музыку Нарышкина слушаем. Его оркестр на реке прямо против дома нашего играет...

— Отчего же нам не развеяться? - заметил Левушка. — Но вопрос: на чьих рогах играют нарышкинские музыканты?

Пожалуй, впервые за вечер все рассмеялись разом: мощные рога, которыми обер-егермейстера двора Дмитрия Львовича Нарышкина украсили супруга его Мария Антоновна, урожденная княжна Святопулк-Четвертинская, и царь Александр I, были на зависть матерому лосю.

Дельвиг скользнул по гостям рассеянным взглядом: ему показалось вдруг, что Софья смеется громче других. Лишь совсем недавно он уверился в измене жены. Следовало дать попять ей, что ему известно все, а он вместо этого продолжал принимать в доме и сводницу Анну Керн, и соблазнителя, разрушителя семейного счастья Алексея Вульфа. Когда год назад Софья забеременела — от него, в этом сомнения, к счастью, не было, — он вообразил почему-то, что затмение теперь у нее пройдет и дальше все станет по-старому. Как бы желая переложить тяжесть семейной драмы на бумагу, он замыслил повесть и даже набросал кое-какие куски, в которых весьма узнаваемо отобразил всю историю, только конец приделал счастливый. Ан нет: минуло три месяца после рождения дочери Елизаветы, а Софья, хоть и кормящая мать, похоже, снова готова взяться за старое.

То ли мнилось ему, то ли на самом деле имелись основания, но ревновал Дельвиг ко всем, кто бывал постоянно в доме, — и к Яковлеву, и к Эристову, и к Олёсеньке Илличевскому, и к Щастному, и к Розену, и к Левушке Пушкину, и даже к ближайшему другу своему, другому Пушкину — Александру. Но при том искусно маскировался — никому в голову прийти не могло, какие страсти таятся за личиной ленивца-созерцателя, как будто стремящегося соответствовать написанной в лицейские годы шутливой автоэпитафии:

— Что ж, развеяться так развеяться, — сказал он, — коли уж приключилось такое везение, как соседство с Нарышкиным. Роговая музыка в наших местах и впрямь неплоха.

Гости поспешно поднялись, словно давно ждали повода выйти на воздух. Из своей комнаты выбежал младший брат Дельвига одиннадцатилетний Иван, оседлал кузена Александра, прапорщика лейб-гвардии Павловского полка, и они кентавром вывалились на улицу. Впрочем, улицы никакой не было — был берег Невы со стоящими по пояс в воде рыбаками, а чуть далее на барке, крепко прихваченной якорями, уж занимал места знаменитый оркестр Нарышкина.

— Индияди, Индияди, Индия! — донесся с берега крик Ивана.

«Забавно, — подумал Дельвиг. — Сколько лет прошло, а слово живет». Как-то — в первый год после женитьбы — пришел в гости Пушкин, и Ванька вскарабкался на стул, положил ручонки ему на плечи и продекламировал:

— Братец твой романтик будет, — сказал на это Пушкин...

Оркестр тем временем занял места, раздался протяжный звук охотничьего рога, и вслед ему вступили английские рожки. День умирал. Припозднившееся петербургское солнце уходило на покой: желтовато-красная дорожка тянулась по воде, пересекала Крестовский перевоз с неспешным паромом и — то ли исчезала под водой, то ли растворялась в воздухе. Вот она, Аркадия, — счастливая страна неги и гармонии. Этой бы картиной вдохновляться на новую идиллию в феокритовом духе, но на ум шло другое, поведанное бумаге несколько дней назад и тщательно спрятанное:

С тех пор как Дельвиг написал эти строки, они не покидали его. Он отвлекался, но потом с удивлением обнаруживал, что снова произносит их про себя, и в страхе спохватывался: уж не сказал ли вслух? Вот и сейчас он оглянулся на Софью, но та кокетничала с Левушкой и вряд ли что слышала. Иван и Александр продолжали дурачиться, прочие же были увлечены игрой рожечников. Дельвиг медленно отошел в сторону; так и простоял в отдалении, пока оркестр не сделал перерыв.

Солнце тем временем зашло, но духота не отступала. Был редкий для Петербурга август, когда от жары не находилось спасу ни днем ни ночью. Поговаривали, будто в близлежащих угодьях перебесились зайцы, и рассказывали о чиновнике, который, обезумев от духоты, зарубил спящую жену, а потом и сам утопился в Фонтанке, повесив топор себе на шею. Днем сгущенный воздух создавал неуловимые на свету тени, ночь эти тени материализовывала.

— Посмотрите, какие крупные звезды высыпают! Кажется, что небо так близко! — воскликнула Софья. — Этими звездами оно смотрит на нас и шлет нам привет!

— Чем ближе к небу, тем холоднее, — заметил Дельвиг.

— Вы, барон, имеете в виду последние изыскания физики и... — начал было Розен.

— Нет, барон, я имею в виду исключительно метафизику.

— Пойдемте гулять по дорожкам! — громко, чтобы слышали все, выкрикнула Софья. — А ты, Иван, иди домой, спать ночь на дворе!

И разом забыла про Ивана, побежала вперед, увлекая Левушку и Олёсеньку; уже откуда-то из-за деревьев донеслось ее дурашливое пение:

Грустный романс, написанный Дельвигом лет десять назад, звучал издевательски мажорно; но стоило ли роптать на Софью за эту перелицовку? Когда сочинялись эти стихи, мысли его отнюдь не были печальны. Смерть тогда казалась далеко и без труда уживалась с жизнью, будто была лишь ее зеркальным отражением. Думать о ней было сладостно, и — зачем себя обманывать? — мысли о смерти заменяли ему реальные печали, на их фоне острее ощущалось счастье ничем не омраченного бытия.

И вот теперь, только теперь, с изменами жены, у него началась настоящая жизнь, а значит, и смерть впереди ждет настоящая. Он понял наконец: соль жизни не в счастье, а в страдании. Почему — так? «Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!» Беда его в том, что он — Сфинкс и Эдип в одном лице. Выбор невелик: или ринуться на дно пропасти, или погибнуть в удушающих объятиях...

Дельвиг брел в темноте по дорожкам Крестовского острова, ориентируясь по крикам жены и Ивана, который воспользовался общей неразберихой и конечно же спать не пошел. Дорожка вывела к трактиру. Компания там уже была в сборе и требовала у трактирщика пить.

— Брусничной! — кричала Софья.

— С малиновым сиропом! — визжал расшалившийся Иван.

— Вина, да похолоднее! — шумели Эристов и Яковлев.

Трактирщик, уже было закрывший заведение, принес и то, и другое, и третье. Расположились на освещенной фонарями террасе и тут обнаружили в углу, за пустым столом, еще одного посетителя. Он сидел без движения вполоборота к ним, надвинув шляпу на самые глаза и закутавшись в плащ, будто вовсе не ощущал тепла этой ночи.

— Шпион! — шепнул Эристов нарочито громко, и все оглянулись на странного посетителя, но тот даже не шевельнулся.

— Я прогоню его, — сказал Дельвиг в голос.

— Полно вам ребячиться, Антон Антонович! — мягко взял его за руку Розен и одними губами — так, чтобы слышали только сидящие за столом, прошептал: — Что, если он ответит пощечиной? Драться на дуэли будете?

— А хоть бы и на дуэли, — ответил Дельвиг.

Эристов и Яковлев встретились взглядами, разом отвели глаза в сторону, но не удержались и прыснули. Тучный Дельвиг с пистолетом показался им обоим чрезвычайно смешным; да к тому ж не забыли еще, как Дельвиг вызвал Фаддея Булгарина, а тот не принял картель с обидными словами: «Передайте барону Дельвигу, что я на своем веку видел больше крови, нежели он чернил!» (И ведь не сильно преувеличил — хоть и подлец был Булгарин, но храбр, весьма храбр!)

Дельвиг, вероятно, понял, что означает их прысканье; во всяком случае, он молча опустился на свое место и уставился на стакан, в котором трепетало отражение фонаря. Странный господин сидел в прежней позе и все больше напоминал куклу. «Может быть, он и есть кукла?» — мелькнула у Дельвига нелепая мысль.

— Господа, господа! Дакаре играть в буриме! — предложила Софья, и это был жест в адрес мужа: у Дельвига всегда имелись наготове сюжеты и не существовало интриги, для которой он сейчас же, не сходя со стула, не сумел бы придумать развязки; даже Пушкин признавая его первенство в этой гимнастике воображения, а уж мнение Пушкина Софья Михайловна ценила более, чем чье бы то ни было.

— Буриме? Отлично! — сказал Яковлев. — По обычным правилам?

— Как всегда, — ответил Илличевский. — Кто начнет?

Правила заключались в том, чтобы говорить по очереди и за круг свести совместную повесть к развязке; в этом смысле самая трудная роль отводилась тому, кто говорил последним.

— Позвольте начать мне, — сказал Плетнев, сидевший слева от Дельвига; следовательно, Дельвигу предназначалось завершать буриме и показывать свое умение соединять концы, кои натворит лихая фантазия участников. — Итак... На городской окраине, на самом берегу реки, одноэтажный домик с садом. В нем отшельником живет немолодой уже человек. Дни его однообразны и унылы, один похож на другой, и так продолжается не первый год. Хозяин дома чувствует себя несчастнейшим человеком на свете, он снова и снова переживает свое одиночество и часами просиживает в саду над книгой, раскрытой на одной и той же странице. Но вот однажды вечером он замечает на другом берегу реки свет в окошке, которое прежде всегда было темно, а наутро в садике, на который выходит это окошко, видит молодую женщину... Ваша очередь, Егор Федорович!

Розен прокашлялся:

— Наш герой начинает наблюдать за этой женщиной, понемногу узнает ее привычки. Он заводит увеличительную трубу и подмечает множество подробностей. Запоминает ее заколку, перья на ее шляпе... Продолжайте, князь!

— Дама на том берегу каким-то образом узнает, что за ней подсматривают, и, как только господин наводит свою трубу, начинает прихорашиваться, — без запинки подхватил Эристов. — Она томно обмахивается веером и строит глазки. Ее пухлые губки весьма соблазнительны, этакий коралл, стан ее обворожителен, наряды ослепительны. Точнее, ослепительными они кажутся нашему герою... Твоя очередь, Мишенька!

— Но не то удивительно, что прихорашивается дама, на которую обратили внимание, — вступил в игру Яковлев. — Господин, с которого все началось, тоже стал изменяться. Особенно это заметно по его одежде. Прежде он был неопрятен, не менял рубашки по нескольку дней, а по пятнам на сюртуке можно было узнать его меню за два месяца, теперь же стал одеваться чисто, едва ли не щеголевато, словом, приобрел такой вид, будто она его тоже наблюдает... Олёсенька, ты готов?

— Я буду краток, — сказал Илличевский. — Эти приготовления нашею героя были не случайны. В один прекрасный день, когда дама вышла в сад, он сел в заранее приготовленную лодку и... Софья Михайловна, продолжайте!

— Он переплыл реку, и они бросились друг другу в объятия! А потом они поженились, она перебралась к нему, у них родился ребенок, и они жили долго и счастливо...

— Любезная, Софья Михайловна, — со смехом прервал ее Левушка, — да ведь вы ставите жирную точку и ничего нам не оставляете!

— Нет уж, Лев Сергеевич, извольте выкручиваться! — захлопала в ладоши Софья.

— Как вам угодно... У них родился ребенок, и они жили долго и счастливо, пока... пока однажды к ним с визитом не приехал офицер, полковой товарищ нашего героя, но значительно моложе его. Визиты офицера становятся регулярны, чуть ли не ежедневны. Муж чувствует недоброе — худеет, желтеет лицом, но жене ничего не говорит. Она же всякий день с утра ждет офицера, ибо ее семейная жизнь скучна и размеренна, а гость вносит разнообразие... И потом: она видит в офицере все больше достоинств по сравнению со своим мужем... Ваш ход, Василий Николаевич!

Щастный выдержал дожую паузу.

— Казалось бы, — наконец заговорил он, — ничего в их жизни не поменялось. Те же обеды, прогулки, вечером чай, пасьянсы, романсы в три голоса. Но все трое понимают, что еще немного — и жизнь их круга изменится. Муж живет в постоянном ожидании катастрофы, однако жене по-прежнему не говорит ни слова упрека. Он становится молчалив, раздражителен и злобен, в нем копится разрушительная энергия. Он способен на все, даже на убийство, и, кажется, еще чуть-чуть...

— Забавно, — сказал Дельвиг и криво усмехнулся: в сюжете буриме буквально воспроизводился замысел его ненаписанной повести. — Забавно...

Странный человек в плаще неожиданно зашевелился и издал звук, похожий па бульканье.

— Забавно, — повторил Дельвиг еще раз, — Саша, тебе продолжать дальше, — обратился он к кузену Александру, — Надеюсь, эта история будет иметь благоприятный конец?

— Ну что ж, если ты настаиваешь... Бедный муж никого не убил. Он с достоинством носил свои рога до самой смерти. Вот, собственно, и все...

— Я!.. Можно я?! Теперь моя очередь! — выпалил Иван, о котором все забыли. — Этот господин хотел убить офицера и свою жену, но не успел, потому что раньше лопнул от злости!

Дельвиг хотел что-то сказать, но его перебил общий смех, последовавший за репликой Ивана.

— Вот уж кому придется выкручиваться, так это вам, Антон Антонович! — закричал, перекрывая общий шум, Левушка. — За вами эпилог!

— Пожалуйста, господа! — Дельвиг встал, оттолкнул стул. — Слушайте и запоминайте. Муж вскоре умер, а жена убивалась недолго и уж следующим летом вышла замуж за Сергея Абрамовича Баратынского... Забавно, право... — произнес он растерянно, не меньше остальных пораженный тем, что сказал.

И туг, при всеобщем молчании, смехом, подобным треску сучьев в лесу, засмеялся человек в плаще.

— Сейчас же прекратите! Прекратите! — закричал Дельвиг, но осекся, едва подойдя к нему и заглянув в лицо, по-прежнему находившееся в тени; то, что издали принималось за лицо, оказалось белой отполированной костью. — Забавно, — повторил Дельвиг свое любимое слово. — Муж умер, а жена убивалась недолго...

Внимание присутствующих опять на мгновение сошлось на нем, и этого оказалось достаточно, чтобы человек в плаще несметно растворился в душном воздухе.

Дельвиг поправил опустевший стул, спустился с террасы и быстрым шагом пошел к реке, за которой, на другом берегу, в далеком окошке мерцала одинокая свеча...

Из письма Анны Керн Алексею Вульфу

от 15 января 1831 г.:

Забыла тебе сказать новость: вчера таинственною смертью умер Дельвиг; казался крепок, но гнилая горячка извела его в одночасье. Бедный барон переселился гуда, где нет ревности и воздыханий...

Из письма Л.С. Пушкина П.А. Плетневу от 21 января 1831 г. :

Говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так.

Дарительная надпись, сделанная Пушкиным

на одном из экземпляров альманаха <Северные цветы»:

Софье Михайловне Баратынской. 15 янв. 1832. СПб.