Или рука любезников презренных

Шлет пулю их священному челу...

Вильгельм Кюхельбекер.

Участь русских поэтов

Веселое имя: Пушкин... это легкое имя: Пушкин. 

Александр Блок, 1921

Пушкин нервничал, то и дело подходил к окну. Апрель 1829 года выдался в Москве прохладным, но чувствовал он себя так, будто находился в августовском Кишиневе, и по старой привычке уже несколько раз выбегал к рукомойнику и лил воду себе на голову. Это не помогало, возбуждение не спадало, и жар не проходил. Наконец он скинул с себя всю одежду, набросил на голое тело халат и застыл со скрещенными на груди руками. Таким и застал его граф Федор Толстой, по прозвищу Американец.

— Входи, Федор Иванович, входи. У нас в Африке все так ходят, — сказал он опешившему Толстому и распахнул халат. — Ну, чистая Венера Медицейская — правда, в обезьяньем обличье. Как тебе, Федор Иванович?

Это неуместное, «с тухлинкой» по определению Нащокина, озорство было от смущения. Ему хотелось броситься к Толстому с вопросом «Ну, что, что Гончаровы?! Дали ли согласие?!», но, боясь, что граф Федор ответит на его горячность чем-нибудь циническим, Пушкин повел себя так, будто известие, с которым Толстой прибыл от Гончаровых, дело не самое важное и может подождать. Да и то: тридцать лет — возраст, в котором не пристало терять головы из за шестнадцатилетней девочки, едва начавшей выезжать и свет.

— Ну, Венера не Венера, а с Корочаровым поспорить можешь.

Корочаров был внебрачным сыном Валерьяна Зубова, брата екатерининского фаворита. В бытность свою юнкером Уланского полка он отличился тем, что однажды во время морского купания, увидев гуляющего по берегу шефа полка великого князя Константина Павловича, выбежал из воды в чем мать родила, вытянулся в струнку и гаркнул: «Здравия желаю, Ваше высочество!» Опешивший великий князь только и вымолвил: «Храбрый будет офицер».

— Чем порадуешь меня, Федор Иванович? — спросил Пушкин, но тут же, словно не желая переводить разговор на серьезный лад, продемонстрировал смешную копию Константина Павловича — прижав для верности карикатуры нос указательным пальцем и тем превратив его в пуговку.

— Старая карга не сказала ни «да», ни «нет». Ты напугал ее своими противуправительственными речами. Почтенная Наталия Ивановна опасается, что тебя сошлют в Сибирь и дочь отправится за тобой на манер Волконской, — сказал Толстой и усмехнулся: — У моей макаки бедра были твоих покруче.

Пушкин смешался. С обезьяной он себя сравнил, потому что вдруг вспомнил свое лицейское прозвище, но Толстой отнес его слова на счет совсем другой обезьяны. Ходили смутные слухи, будто, отправившись в кругосветное плавание с Крузенштерном, Толстой от скуки завел себе в каюте обезьяну и жил с ней, как с женщиной, а потом, когда его за нечистую игру в карты ссадили на Алеутских островах, пустил сожительницу на жаркое. Граф Федор относился к этим слухам как к сущей безделице, но повторять их ему в лицо было чрезмерным нахальством. Среди трех с лишим десятков дуэлей Толстого многие случились куда по менее значимым поводам. Но сегодня граф Федор, похоже, был настроен благодушно.

— Недаром она желала получить уверения в моей благонадежности от правительства, — пробормотал Пушкин и подумал совсем о другом: «Пожалел, Федор Иванович, женишка, пожалел. А в другое время без внимания не оставил бы...» Три года назад, кабы не друзья-миротворцы Соболевский с Нащокиным, быть бы их с Толстым поединку. Но Бог не захотел...

- Что проще — обратись к Бенкендорфу. Нет уверений, которых он тебе не сможет дать, рассмеялся Толстой. — И кроме того, будущая тещинька Наталия Ивановна желает досконально знать твои денежные дела. Согласись, душа моя, это право ее и святая обязанность. Когда повеса, вроде тебя, просит отдать ему такое сокровище, как Натали, следует все предусмотреть. Представь натурально: наступит тебе какой-нибудь поручик в театре на ногу и грубость в ответ на твое замечание скажет; ты и рад бы, может, избежать дуэли, потому что противно, право, голову под пулю какою-то дурака подставлять, —да увы! Желания наши и возможности тут расходятся. Всегда найдется болтун, который раззвонит повсюду, будто ты струсил. Зная это наперед, ты поручика, конечно, вызовешь, а там или ты его, или он тебя... Лотерея-с!.. А помирать, когда дома ждет молодая жена, да красавица к тому ж... А там еще детки пойдут...

— Что ты такое говоришь, Федор Иванович? — наконец опомнился Пушкин. — Хоронить меня вздумал!

— Переход в женатое качество тоже своего рода похороны, — заметил Толстой.

— Но ты то женат, детей производишь - и ничего! Выходишь к барьеру без боязни, как встарь!..

— Я другое дело, - сказал Толстой и посуровел: Пушкин опять сказал бестактность. Жена Толстого рожала часто, по младенцы недолго задерживались на белом свете. Когда умирал очередной ребенок, граф доставал секретный синодик, куда записывал убитых своей рукой на дуэлях, вычеркивал имя и ставил сбоку вычеркнутого слово «квит». — Никто не знает, что ждет его завтра... или послезавтра, — добавил он.

— Ну, насчет себя я знаю. Вещи собраны, подорожная в кармане, осталось проверить и уложить пистолеты. Кстати, посмотри каковы! — Пушкин сгреб на край комода книги, и под ними обнаружился ящик дорогого красного дерева. — Немецкой работы, только что из Берлина!

Толстой осмотрел пистолеты — и вправду были хороши.

— Но мои получше будут, при случае не премину показать. Настоящий Лепаж! — сказал он и поменял тему: — Так, значит, с этими пистолетами ты решил подсобить Паскевичу?

— Просился в Европу — не пустили, в Китай просился вместе с дипломатической миссией — ответили, что все вакансии заняты. Так хоть на Кавказ... Как вернусь, повторим атаку на Гончаровых. Ты, надеюсь, не откажешь в протекции?

— Там видно будет, душа моя.

— Мне не нравится твое настроение. Ты говоришь так, будто что-то знаешь, но сказать мне не хочешь. Tous les mauvais augures^{56}.

— Mauvais augures имеются, и я вправду не знаю, как сказать тебе о них. Дай слово, что все останется между нами и ты ничего не предпримешь!..

Пушкин захлопнул ящик с пистолетами.

— По моему, я никогда не давал тебе повода усомниться... Слушаю тебя!

— Вчера ввечеру мой Прохор докладывает, что пришел ватнрилок^{57}-предсказатель с твоими рекомендациями и очень просится принять, мол, хочет сообщить что-то важное.

— С моими? — изумился Пушкин.

— С твоими, с твоими... Представь себе; при нем была записка, начертанная твоей рукой. «Прими подателя сей записки и выслушай внимательно» — что-то вроде итого.

— Я не писал никакой записки!

— Теперь и сам знаю, но рука была твоя — хоть убей! Однако не перебивай, слушай дальше! На первый взгляд в нем не было ничего особенного, забавно разве только, что по-русски ни бельмеса не понимает, а как начинает из нутра вещать, так кажется, будто родился он где-нибудь в Торжке и никуда оттуда не выезжал.

— Что же он тебе предсказал?

— Сначала чепуху всякую. Сказал, что с англичанами и французами будет война, с турками, японцами, немцами — всех не упомнишь. Да это я и без него мог сказать, разве что про японцев он загнул, — видел я тех японцев, на чухну нашу похожи, только желтые. Сеанс уж к концу подходил, когда он говорит мне: «Ваше сиятельство завтра собирается выступить от имени Пушкина сватом? Умоляю вас, не делайте этого...» Потому что, дескать, эта женитьба грозит тебе гибелью...

— Откуда он узнал, что ты собираешься к Гончаровым?

— Ни одной живой душе не говорил. Может быть, ты?

— И я молчал...

— В том-то и закавыка! Потому и взял я его в оборот. Вот тут он и объявил, что истинная цель его визита — предупредить твое несчастье, оттого он пошел на подлог и записку искусно подделал. Между прочим, вчера ту записку я положил себе в карман, а карман на пуговку застегнул. Заглядываю сегодня, а там труха и никакой записки. Так-то, брат! Что-то здесь нечисто...

— Quelle drole d'historiare^{58}! И ты вантрилока этого так просто отпустил?! Надо было привезти сюда. Я бы сам расспросил его. Найди, найди мне его, я даже отъезд готов отложить!..

— А чего искать! — Толстой прищурился. — Я Прохору приказал в баньке его запереть, и так, чтобы ни один таракан запечный не знал, — мало ли кем он подослан. Уже сутки, почитай, сидит.

— Так едем же, черт возьми! - Пушкин пошел к дверям.

— Оденься сначала! засмеялся Толстой. У нас здесь, душа моя, все-таки не Африка!

Короткий путь до дома Толстого проделали молча. Пушкин был невесел.

Год выдался тяжелым. Исчезла легкость, но свойственная зрелости основательность на смену ей не пришла: не считать же за нее постоянную усталость? Он часто раздражался и порой делал странные вещи, словно специально шел наперекор судьбе. Ведь месяц назад еще он потратил немало сил, чтобы расстроить помолвку Катеньки Ушаковой, добился от нее признания в любви и неожиданно ушел в сторону — ему вдруг расхотелось жениться. Увлечение Гончаровой женитьбой как будто бы не грозило, оно и самому ему не показалось серьезным. Но тут как раз подвернулся друг-враг Толстой, старинный знакомый Гончаровых, ввел его в их дом, и Пушкин, не изменивший привычке молодости, влюбился окончательно и бесповоротно. Как-то сразу он решил, что эта девочка может составить счастье его жизни, что из нее можно будет слепить тот идеал, который он искал и не нашел в многочисленных своих женщинах. Логики во всем этом было немного, но с женщинами он никогда логики и не искал. Да и в других делах, когда доходило до личной жизни, не всегда был с логикой в ладах: свататься накануне отъезда в Кавказскую армию, где он надеялся принять участие в сражениях и пощекотать себе нервы опасностью встречи с неприятельской пулей, — это мог только он... Подумав об этом, Пушкин усмехнулся про себя и помрачнел. Он вспомнил посещение бабки-гадальщицы в те дни, когда еще продолжал по инерции ездить к Ушаковым, но уже думал о Гончаровой. «Умрешь от своей жены», — напророчила гадальщица, и он не преминул сообщись это Катеньке — то ли в шутку, то ли всерьез, — обосновывая свое нежелание продолжать отношения. Но в гадания он верил, верил... И вот сначала гадальщица, а теперь этот вантрилок...

— Александр Сергеевич, Александр Сергеевич! — Толстой тронул его за плечо. — Очнись, приехали уже! В комнаты его пригласим или сами в баню пожалуем ?

— Сами пойдем.

— И то верно: у меня там очень даже неплохо андреем^{59} пахнет.

Они прошли узким коридором, Толстой отпер дверь и первым вошел в предбанник. При их появлении из-за стола, на котором стояла бутылка темно-зеленого стекла и стакан, вскочил долговязый человек, живо напомнивший Пушкину Кюхельбекера; впрочем, когда человек заговорил, это сходство исчезло.

— Александр Сергеевич, как я рад видеть вас... Поверьте, это большое счастье! Ни в снах, ни в мечтах!.. Солнце русской поэзии! Примите мои уверения и в моем лице уверения от миллионов...

— Sacre chien, animal!!^{60} — прогремел Толстой. — Ты же ни слова русского вчера не знал!

— Простите, ваше сиятельство, мой вынужденный маскарад. — Вантрилок склонил голову. — В России больше принято привечать иностранцев, а мне необходимо было сказать вам то, что я сказал. И чревовещание мое — не более чем ловкий фокус. Je ne suis qu'un hypocrite^{61} вантрилоком. Заметьте, я сказал сейчас французскую фразу, но языка французского почти не знаю. Я выучил ее специально, на всякий случай, и вот — случай представился. У меня не было другого способа помешать сватовству, как проникнуть к вам и уговорить вас не ехать к Гончаровым... Примите еще раз мои уверения в совершенном почтении и в том, что мои намерения не только не содержали злого умысла, а, наоборот, были чисты и преследовали цель вашей безопасности... — Вантрилок остановился, то ли потеряв нить своей мысли, то ли набираясь сил, чтобы произнести вторую половину витиеватой фразы.

— En bien, est se fini?^{62} — с холодными от бешенства глазами спросил Пушкин. — Je vous en prie^{63}, повторите мне то, что вы вчера говорили графу.

— Речь идет, Александр Сергеевич, о вашей жизни и чести... Вам... вам нельзя жениться!..

— Ох и нечисто дело! — Толстой поднял над головой предусмотрительно прихваченную с собой трость. — Кто подослал тебя, скотина? Кто и зачем?

— Александр Сергеевич, умоляю вас... — Вантрилок отступил к увешанной картинами стене предбанника.

— Федор Иванович, оставь нас, — сказал Пушкин. — Хоть дело и нечисто, но касается оно только меня. Сделай одолжение...

— Хорошо, — кивнул Толстой. — Я поднимусь в курительную.

Пушкин подождал, пока Толстой вышел, взял бутылку, понюхал, потом вынул из буфета второй стакан, сел за стол, налил себе и пригубил. В продолжение томительной паузы вантрилок перемешался с ноги на ногу под картиной, изображавшей сцену охоты на оленя. Пушкину вдруг пришло в голову, что один из охотников похож на государя императора, а другой на Бенкендорфа.

— Ну-с, любезный, я слушаю, — сказал он неприятным высокомерным тоном, каким обычно разговаривал с лавочниками и кредиторами.

— Позвольте начать издалека.

— Ca m'est fort egal,seulement tachez de foire celaplus vite^{64}.

— Я еще раз повторяю вам, что мое знание французского...

— Хорошо. Я буду говорить по-русски. Продолжайте.

— Десять лет назад вы были у немки Кирхгоф, и она напророчила, что вы проживете долгую жизнь, если не умрете в тридцать семь лет от белой лошади, или белой головы, или белого человека. Это правда?

— Правда, — ответил Пушкин тем же неприятным тоном.

— Так вот, я уполномочен заявить, что это предсказание точное. Вас убьет на дуэли блондин в белом кавалергардском мундире, а в кавалергардском полку — это, вы, конечно, знаете — приняты лошади белой масти. Все сходится. Известно имя этого человека — Жорж Дантес, или, если угодно, Жорж Карл Дантес Геккерн, приемный сын голландского посланника. Он сейчас далеко, во Франции, и в Россию прибудет только через пять лет. Есть один способ избежать дуэли с ним и, следовательно, преждевременной смерти — не жениться на Гончаровой. Простите, но я вынужден говорить прямо. Кстати, граф Толстой ездил сегодня к Гончаровым?

— Какое вам дело до этого?!

— Значит, все-таки ездил. Не поверил мне...

— А почему, собственно, граф Толстой или я должны верить вам? Какая может быть связь между этим... как его... Дантесом и моим намерением жениться. Да и существует ли вообще этот ваш Дантес? О предсказании Кирхгоф я мало кому не рассказывал, и вы, зная о моем пристрастии к приметам и предсказаниям, вполне могли воспользоваться моей разговорчивостью, чтобы навредить мне...

— Помилуйте! Зачем мне вредить вам? Моя цель совершенно противоположна... И потом: я джентльмен!

— Do you speak English^{65}?

— Нет, но...

— Хорош gentleman^{66}! — рассмеялся Пушкин. — Пусть вы не знаете по-аглицки, но, может быть, вы хотя бы с Байроном на короткой ноге?

— Зря смеетесь! Хотите докажу, что мне можно верить?

— Извольте.

— Месяц назад вы были у гадальщицы, и она тоже предсказала вам смерть из-за жены. Вы как будто вняли ей, только отнесли предсказание ошибочно на счет Екатерины Николаевны Ушаковой, тогда как гадальщица прямо указывала вам на Гончарову. Вы не обратили внимания на уточнение — примешь смерть от юной жены. От юной!

— Ушакова тоже не стара, — пробормотал Пушкин; он вскочил и заходил по комнате. — О том, что я был у гадальщицы, знали многие, а результат гадания я сам сообщил Екатерине Николаевне. А детали вы могли домыслить и угадать. Угадать нетрудно...

— Тогда выслушайте то, чего я домыслить не мог. Это стихотворение, написанное недавно, оно есть в ваших бумагах, но никто еще его не видел. Если, конечно, вы не подозреваете меня в том, что я рылся...

— Читайте! — прервал его Пушкин. — Читайте, читайте!

— Оно короткое, — сказал вантрилок, словно испытывая его терпение, и без выражения, скучным голосом продекламировал:

Вантрилок давно уже замолчал, а Пушкин как бы и не заметил этого. Он стоял, скрестив руки на груди, и внимательно разглядывал картину с изображением плодов охоты — на переднем плане лежал селезень с неестественно вывернутой окровавленной шеей. Наконец он обернулся к вантрилоку и сказал с легкой улыбкой:

— Странная интрига... Вы или шпион, но шпион какой-то новой, невиданной формации, или, что скорее, — вы черт. Любопытно.

— Тогда лучше считайте меня чертом, — сказал вантрилок. — Ведь шпиона вы наверняка не послушаетесь. А с чертом, глядишь, подумаете и заключите мировую.

— Я повторяю мой вопрос: какая связь между моей женитьбой и блондином из Франции?

— Он начнет ухаживать за вашей женой, если, конечно, вашей женой станет Наталья Николаевна. Вы не выдержите двусмысленности ситуации и вызовете его. Далее вам уже известно. Если угодны подробности, то пожалуйста: Дантес убьет вас из пистонного пистолета саксонского оружейника Карла Ульриха. Выстрел прервет вас на середине вашего великого поприща...

— А жена? Будет ли в чем-нибудь ее вина?

— Это останется неизвестно.

— Даже вам, черту?

— Даже мне. Ваша смерть станет для нее тяжелым ударом, но потом она успокоится и выедет замуж. Обычная история.

— В самом деле, обычная. А если я откажусь от уже сделанного предложения?

— Проживете до восьмидесяти и умрете в окружении детей и внуков. Правда, женой вашей станет другая женщина. Последние лет двадцать вас будут называть патриархом отечественной словесности...

— В таком случае, если меня вдруг не убьют на Кавказе, куда я завтра отправляюсь, я обязательно женюсь на Наталье Николаевне.

Вантрилок всплеснул руками.

— Так я же объясняю вам!.. — Он вздохнул: — Впрочем, я ожидал чего-нибудь подобного. На этот счет у меня есть еще одно предложение. Я все равно просто так уйти не могу. Мне хотелось бы, чтобы при понимании того, что я сейчас скажу, вы избежали буквальных аналогии... Я, пока проблема Дантеса не решится, буду вашим ангелом-хранителем, древние римляне назвали бы меня вашим гением...

— Le diable s'en est mele^{67}! Какое же ваше предложение?

— Устранить саму возможность приезда Дантеса в Россию. Я поеду во Францию, или нет — лучше всего это сделать в Берлине, куда он явится к наследнику немецкого престола Вильгельму за рекомендательными письмами нашему императору. Там его знают плохо, и меньше будет шума. Я перехвачу его по дороге, придерусь к чему-нибудь и вызову... А там уж дело техники: я прошел специальное обучение и, скажу без хвастовства, владею приемами фехтования получше Севербека^{68}; стреляю я тоже неплохо — так что не беспокойтесь. Только придется изыскать средства на это предприятие...

— Так вот оно в чем дело! — расхохотался Пушкин. — Chevalier d'indastrie!^{69} Наконец-то мой гений и ангел-хранитель заговорил о деньгах! А я чуть не поверил!

— Иначе устранить его будет невозможно. Я прибыл с весьма ограниченными средствами, в расчете провести здесь два-три дня, от силы — неделю. Ликвидация Дантеса потребует значительно большего времени — может быть, даже нескольких лет. Я не прошу содержать меня, но мне нужно будет что-то есть, во что-то одеваться, передвигаться на большие расстояния.

— Обратитесь за помощью к тем, кто вас послал.

— Это невозможно. Они слишком далеко.

— Надо же! А я полагал, что черти передвигаются мгновенно и в любом направлении.

— Тогда мне придется выложить на стол последние карты. Слушайте внимательно! Я представляю благотворительный фонд «Спасение из XXI века»...

— Какого века? — со смехом переспросил Пушкин.

— Вы не ослышались — двадцать первого. Я прибыл именно оттуда с единственной целью помочь вам. Россия наконец-то стала процветающей страной, и мы получили возможность раздать долги, которые Отечество задолжало своим именитым гражданам. Правление фонда, куда входят лучшие люди страны, отобрало вашу кандидатуру первой. Тайным голосованием, никаких подтасовок!.. Правительство поддержало это решение, премьер взял его исполнение на личный контроль. Деньги у фонда чистые, так что вы со спокойной душой можете принять нашу помощь. Сначала вас хотели пригласить в наше время, то есть в двадцать первый век, но потом возобладало мнение о необходимости продлить вашу жизнь в комфортном для вас вашем времени. Осуществлять контакт с вами поручили мне. Я, кажется, сбился с привычной вам лексики, вас не раздражает мой русский язык? Я прошел курс обучения русского дворянского начала девятнадцатого века, и все-таки...

— Продолжайте, продолжайте...

— У нас демократия, и мы не можем позволить себе изменять чью-то жизнь, тем более жизнь такого человека, как вы, без вашего на то согласия. Необходимо, чтобы вы проявили сознательное желание сотрудничать и закрепили его на бумаге...

— Демократия?.. Так, выходит, у вас правит народ?

— Да, демократия победила у нас окончательно и бесповоротно.

— И это народ решил, как вы говорите, без шума убрать этого... Дантеса, чтобы я дальше мог творить и поприще мое великое не прервалось?..

— Ну... в определенном смысле... — Вантрилок запнулся, но закончил неожиданно твердо: — Можно утверждать, что в определенном смысле народ делегировал нашему фонду почетную обязанность оберегать вас. От вас требуется лишь заявление на имя директора фонда. Форма заявления — произвольная.

— За кого же принимает меня этот ваш народ? — с горечью спросил Пушкин. — Одно утешение — это то, что вам невозможно поверить. Тем не менее вы не можете не сознавать, что оскорбили меня, предложив участие в подлом деле. Я требую удовлетворения.

Эти слова оказались для вантрилока полной неожиданностью. Он застыл с разинутым ртом, потом сделал над собой усилие и быстро-быстро заговорил.

— Стреляться, сейчас же, не откладывая! — продолжал Пушкин, не слушая его скороговорку. — Здесь вполне достанет шести шагов. Граф Толстой, надеюсь, выступит распорядителем дуэли и не откажет нам к пистолетах! — Он приоткрыл дверь и крикнул: — Прохор!

На пороге возник слуга Толстого:

— Чего изволите?

— Позови графа!

— Федор Иванович задремали-с. Вчера всю ночь в карты играли с господами Зарецким, Дороховым и Давыдовым. Притомились. Велите разбудить?

— Не надо, никогда не беспокой хозяина попусту. Принеси мне его новые пистолеты, он обещался показать давеча. Знаешь, где лежат?

— Сей секунд.

Прохор убежал, и точно — вернулся с ящиком без промедления. Пушкин отпустил его, открыл ящик: все принадлежности были на месте, но пуля в соответствующем отделении каталась одна-единственная.

— Так, так... — сказал он будто про себя. — Нет иного способа, как стреляться через платок. Я заряжу, потом вы выберите пистолет...

— Это невозможно... — прошептал вантрилок. — Невозможно!.. Я прибыл сюда спасти вас, а не убивать.

— Очень даже возможно, и я вам это намерен доказать. — Пушкин сноровисто взялся заряжать пистолет, приговаривая: — Что же это, граф, у тебя кремневые, вся Европа уж из пистонных палит...

— И кроме того... у нас, в двадцать первом веке, дуэли... не приняты...

— On doit s'y ennuyer follement, n'est ce pas?^{70} — Пушкин закончил заряжать и с интересом, с каким разглядывают редкое животное, уставился в лицо вантрилока: — Как же ты, шельмец, собирался вызвать Дантеса? Боюсь, что ты намеревался обойтись без всякого вызова. Ты бы зарезал его из-за угла, а дельце записал на счет моей просьбы... Если ты откажешься стреляться со мной, то я убью тебя, как собаку. Бог меня простит!

— Александр Сергеевич, ecountez!^{71} Я не могу, не имею нрава стрелять в вас, а вы, если убьете меня, все равно не решите свои проблемы! Славы вам это не прибавит.

Пушкин расхохотался:

— Одну проблему я решу! Я пристрелю тебя на счете «три». Раз! — Он направил пистолет в лоб вантрилоку.

— Александр Сергеевич!.. — Вантрилок бухнулся на колени.

— Последний твой шанс. Соглашайся стреляться или... Два!

— Александр Сергеевич! — закричал вантрилок, закрываясь руками. — Хорошо... я согласен.

— Так-то лучше!.. Да успокойтесь, что же вас трясет так! — Пушкин взял со стола стакан и протянул вантрилоку. — Выпейте, это вас поддержит.

Вантрилок поднялся с колен, принял стакан и стал пить, стуча зубами о его край.

— Найдется ли у вас чистый платок? — спросил Пушкин.

Вантрилок судорожно помотал головой.

— В таком случае сойдет и мой. — Пушкин достал из кармана платок со следами чернил. — Вы имеете представление, как стреляются через платок?

— М-м... в общих чертах.

— Это наука простая. Из двух пистолетов заряжается один. Да он и заряжен мною уже... Вы отвернетесь, а я расположу пистолеты на столе так, чтобы вы не знали, в каком пуля. Выбор пистолета за вами. Потом мы возьмемся за концы платка, направим пистолеты один другому в сердце и вместе начнем считать. Курки спустим по счету «три», одновременно. Тот, кто останется в живых, узнает, что заряжен был его пистолет. Отвернитесь!..

— Александр Сергеевич, зачем подвергать жизнь опасности — и мою, и вашу?! — Вантрилок уже пришел в себя. — Хорошо, пусть вам не понравились мои предложения, но зачем убивать друг друга?! Давайте просто разойдемся!

— Отвернитесь! — Пушкин поморщился. — Отвернитесь, или я все-таки выстрелю в вас!

Вантрилок повиновался. Некоторое время Пушкин двигал по столу пистолеты.

— Готово! — сказал он наконец. — Наметьте себе пистолет, но только не притрагивайтесь к нему. — Пушкин повернулся к столу спиной. — Теперь берите, а второй давайте мне.

Вантрилок взвесил пистолеты на ладонях, помедлил немного, но все-таки протянул один Пушкину. Пушкин усмехнулся этой заминке, но ничего не сказал. Он взял платок за угол и велел вантрилоку:

— Возьмитесь за другой конец. «Раз» — взводим курки и тянем платок каждый на себя, «два» — целимся, «три» — спускаем курки. Начали! Раз!

Пушкин взвел курок. Вантрилок последовал его примеру.

— Александр Сергеевич! Пощадите! Я не хочу в вас стрелять!

— Два! — произнес Пушкин, поднял руку с пистолетом и почти упер ствол в грудь вантрилока; тот повторил его движение как в зеркале.

— Три!

— Три! — словно быстрое эхо повторил вслед Пушкину вантрилок и нажал спусковой крючок.

Сухо щелкнуло. Пушкин глубоко вздохнул. Вантрилок замер и расширенными глазами уставится на пистолет у своей груди.

— Три! — повторит Пушкин, отвел руку в сторону и не целясь выстрелил в охотника, похожего на Николая I. Пуля попала в заросли за спиной императора. — Убирайтесь отсюда! Убирайтесь, а то я попрошу принести еще пару пуль.

Вантрилок затравленно оглянулся и попятился к двери.

— Вы еще пожалеете, когда будет поздно... вы еще пожалеете. Но я вас все равно предупредил, и вы еще вспомните меня... Будет случай, я вернусь...

Он взялся за ручку двери, но та распахнулась, и на пороге появился Толстой.

— Что за стрельба, душа моя? — спросит он, подавляя зевок.

— Пистолеты твои пробовал, — сказал Пушкин. — Ты не прав, мои немецкие никак не хуже твоих французских. Не тебе ли знать, что хоть это и Лепаж, да время кремневых прошло. Это Онегин мой дуэлировал на Лепаже, а мне, коли исполнится предсказание сойтись с белой головой, придется из пистонных палить... А этого... — Он словно вспомнил о вантрилоке. — Прикажи, Федор Иванович, гнать его в шею. Враль он и подлец, каких свет не видывал. Если встретится тебе еще, вели палками бить...

— Пропустите меня, паше сиятельство, — попросил вантрилок Толстого, все еще стоящее в дверях.

— Сделайте одолжение, — сказал Толстой и, когда ваитрилок проходил двери, огрел его тростью по спине. — Я подумал, — пояснил он Пушкину, — что не следует откладывать до следующей встречи.

Вантрилок безмолвно вывалился в коридор. Послышались его быстрые шаги.

— Прохор, — крикнул Толстой, — выведи гостя на улицу!

— Прости, Федор Иванович. — сказал Пушкин. — Я тебе картину выстрелом попортил.

— Пустое, — ответил Толстой. — А вот за Лепажа я не могу не заступиться...

Из дневника Пушкина, запись от 26 января 1834 г.:

Барон д’Антее и маркиз де Пина, два шуана — будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет.

Из воспоминаний С. И. Гончарова, брата жены Пушкина,

относящихся к лету 1834 г.:

Его кабинет был над моей комнатой, и в часы занятия или уединения Пушкина мне часто слышался его мерный или тревожный шаг. Но раз, к моему удивлению, раздались наверху звуки нестройных и крикливых голосов. Стало быть, Пушкин был не один. Однако я не решился идти к нему и узнать, почему он допустил нарушение привычки, которой так строго держался. Когда все собрались к обеду, я спросил у него, что происходило сегодня у него в кабинете. «У меня был вантрилок», — отвечал Пушкин. По окончании обеда он сел со мною к столу и открыл машинально Евангелие, лежащее перед ним, и напал на слова: «Что ти есть имя? Он же рече: легион, яко беси мнози внидоша в онь.^{72}»